Чтение онлайн

— Уайатт...

— Забудь. Всё нормально. — Я иду обратно в студию и возвращаюсь к пианино, игнорируя обеспокоенный взгляд матери через стекло.

Она заставила меня чувствовать

Октябрь

Я так и не увиделся с Молли Мэй во время поездки в Нью — Йорк. Она так и не позвонила, а я не собираюсь связываться с мировой суперзвездой и писать: «Эй... как насчёт того ужина?».

Я встретился с Тоби, который очень хочет поработать со мной в студии. Настолько хочет, что я возвращаюсь на следующей неделе, чтобы начать запись с ним. Вместо того чтобы лететь в Нэшвилл, я возвращаюсь в Бостон, чтобы побыть с родителями до возвращения в Нью — Йорк. Провожу время с нашими собаками, Коротышкой и Бержероном, хотя мне грустно видеть, что Бержерон, наш энергичный хаски, стал менее подвижным. Он стареет, и мысль о том, что его больше не будет рядом и он не будет ходить за мной по пятам, пристально и настороженно глядя на меня… Разбивает сердце.

Но ничто не вечно, верно?

Всё заканчивается, и все, черт возьми, уходят.

Я выхожу на нашу просторную каменную террасу, чувствуя себя более меланхолично, чем обычно. Впервые за несколько недель пью пиво и курю, и это напоминает начало лета, когда я был полной развалиной. Пил пиво по утрам, курил одну сигарету за другой, хандрил и срывался по любому поводу.

Может ли человек так сильно измениться за столь короткий срок? Стать другим? Потому что я чувствую себя другим. Это правда так.

Она изменила меня. И, думаю, к лучшему. Хотел бы я сказать это ей, но мои последние несколько сообщений остались без ответа. Я беспокоюсь, что она наказывает меня за то, что я не писал ей почти три недели после того, как мы уехали из Тахо, но я сделал это ради нее. Я пытался дать ей время на скорбь и исцеление, хотя сама мысль держаться на расстоянии убивала меня.

В последний раз, когда Джиджи связывалась с ней, Блейк сказала, что сосредоточилась на учебе. Вопреки моему желанию, Джиджи упомянула о неотвеченных сообщениях, на что Блейк сказала, что, по ее мнению, нам нужно пространство друг от друга. Конечно, мне было больно это слышать.

Джиджи сказала, что она хотя бы лучше звучала — менее подавленно. Надеюсь, это правда. Мне невыносима мысль о том, что ей грустно, а меня нет рядом, чтобы ей помочь.

— Привет. — Папа выходит на улицу, держа в руке бутылку пива. На нём толстовка «Брюинз», его волосы влажные после душа.

— Привет, — говорю я.

Он садится за столик на террасе, ставя бутылку на колено. Какое — то время он молчит, просто уставившись в темный двор. Затем вздыхает.

— Твоя мама кое — что сказала на днях.

Я смотрю на него.

— Что?

— Она сказала, что ты считаешь, будто никому нет дела до твоей потери.

Чёрт возьми.

— Нет, не смотри так. Она не пытается лезть в твои дела или заставлять тебя говорить об этом.

— Значит, это не она послала тебя сюда?

— Нет. — Он усмехается. — Если честно, она велела мне ничего не говорить. Но я должен был, потому что это нужно было сказать.

— Что именно?

Он делает еще один вдох, выглядя немного встревоженным.

— Я просто хочу, чтобы ты кое — что понял. О том, что значит быть мужчиной.

Я опускаюсь в кресло напротив него, хмурясь.

— Что ты имеешь в виду?

— На нас оказывается большое давление. Мы должны быть сильными, обеспечивать семью. И даже сейчас, когда женщины являются кормильцами семьи, а мужчины остаются дома, это ожидание всё ещё существует. Люди не хотят видеть, как мужчины ломаются. Ни один мужчина не показывает эмоции, не расплачиваясь. — Он делает паузу, как будто тщательно подбирает слова. — Но ты тоже понёс потерю. Может, твоё тело не проходило через это, не ты был в больнице, но ты всё равно что — то потерял. И это нормально — грустить об этом.

Моё горло болезненно сжимается.

— Мне кажется, я не должен. И мне кажется, у меня даже не было времени это пережить, понимаешь? Я едва успел свыкнуться с мыслью о том, что стану отцом, как у меня отняли эту возможность.

— Да, я понимаю.

— В больнице Блейк сказала, что потеря ребёнка заставила её понять, что она склонялась к тому, чтобы оставить его. Честно, думаю, меня бы это устроило. И вся эта гребаная ситуация становится печальнее, потому что мы так и не приняли решение. Его у нас украли.

— Его не украли. Просто не дали. Всё случается тогда, когда должно случиться, — тихо говорит папа. — Люди, которых ты встречаешь, ситуации, с которыми сталкиваешься, травмы, которые переживаешь… Всё происходит так, как и должно происходить.

— Опять судьба? — с иронией говорю я.

— Не судьба. Просто жизнь.

Долгая, мучительная тишина опускается на террасу. Мое сердце на последнем издыхании; оно болит уже столько недель, что я не понимаю, как оно еще бьется.

— Она не хочет со мной разговаривать.

Он точно знает, кого я имею в виду.

— Ты пробовал ей звонить?

— Да. Пару раз. И много писал. Но она сказала Джиджи, что ей нужно пространство.

Папа отмахивается.

— Попробуй ещё раз.

— Но она не хочет...

— Уайатт, я ценю, что ты хочешь прислушиваться к женщинам, но, могу сказать тебе по опыту: иногда они говорят, что хотят быть подальше от тебя, а на самом деле хотят, чтобы ты держал их за руку. Чтобы был рядом.

— Она всё закончила. Я не собираюсь заставлять её любить меня. — Господи. Как жалко это звучит вслух.

— Но ты любишь её.

— Чертовски сильно. Но я не могу заставить ее поверить мне.

Между нами снова повисает молчание, на этот раз более короткое, потому что следующие слова срываются с моих губ раньше, чем я успеваю их сдержать.

— Я играл в хоккей этим летом.

Он поворачивается в мою сторону.

— Где?

— В новом общественном центре у библиотеки. Там хороший каток.

— Отличный каток, — соглашается он. — Воздух там такой свежий.

— Ты имеешь в виду холодный, пап. Воздух там чертовски холодный.