Чтение онлайн

Он усмехается.

— Мне это нравится.

— Я знаю, что тебе нравится. — Мой голос становится хриплым. — Прости, это не то, чем я хочу заниматься.

— Что?

— Хоккей. Я знаю, как сильно ты хотел, чтобы я пошёл по твоим стопам. — Чёрт, как одна бутылка так развязала мне язык? — Я долгое время чувствовал, что недостаточно хорош.

Папа выглядит шокированным.

— О чём ты говоришь, в смысле недостаточно хорош? Уайатт...

— Нет, дай закончить. Я всегда чувствовал, что подвёл тебя. Разочаровал тем, что решил уйти из команды в старших классах, хотя, наверное, мог бы неплохо играть.

— Не наверное, а точно, — поправляет он. — Но вот в чём дело с хоккеем, Чемпион. Ты можешь быть технически совершенен, обладать всеми навыками великого игрока. Но если у тебя не лежит душа к этому, какой смысл? — Он делает быстрый глоток пива. — Я послушал твою песню.

— Какую?

— «Смотритель маяка». — Он склоняет голову набок, глядя на меня. — Она заставила меня кое — что почувствовать.

Я не могу сдержать смешок. Может, мой отец и не самый красноречивый человек, когда дело доходит до объяснения, почему ему нравится та или иная музыка, но я понимаю, что он имеет в виду.

— Ты талантлив, — продолжает он. — И твое сердце принадлежит музыке. А не хоккею.

— Тебе правда всё равно, что я не захотел играть профессионально?

— Слушай, когда мы с твоей мамой говорили о воспитании детей, мы сошлись во мнении, что хотим показать им то, что любим сами. Хоккей. Музыку. И если бы наши дети тоже полюбили эти вещи, это было бы бонусом. — Он пожимает плечами. — У меня есть хоккеист. Черт, да твоя сестра играет лучше меня.

— Говорит многократный обладатель Кубка Стэнли.

— Стэн более дисциплинирована. — Он улыбается. — А ты, в конце концов, проникся страстью твоей мамы. Но, видишь ли, дело вот в чем: даже если бы ты решил, что любишь, ну, не знаю, инженерное дело или оригами, мы бы все равно за тебя болели. Мне все равно, что ты делаешь, главное, чтобы тебе это нравилось. Я горжусь тобой, всегда. Несмотря ни на что.

— Спасибо, пап. — Мои глаза горят, так что я прогоняю слёзы огромным глотком пива.

— Что касается Блейк, если ты любишь её, не сдавайся. Навести её, прежде чем уедешь в Нью — Йорк, — предлагает он. — Принеси цветы, напиши письмо, что угодно, чтобы показать ей, что ты говорил серьёзно.

Он прав. Я должен увидеть её хотя бы раз, прежде чем уеду из города на неопределённый срок. Насчёт цветов не уверен, но...

Я знаю одну вещь, которая гарантированно откроет мне дверь.

Я не еду сразу в Гастингс. Сначала останавливаюсь в городе, паркуюсь на улице и молюсь, чтобы меня не увезли на эвакуаторе. В вестибюле я называю портье свое имя. Он берет телефон, быстро кому — то звонит, и я удивляюсь, когда он разрешает мне подняться.

Поднимаюсь на лифте на двадцать третий этаж и решительно иду к квартире 2301. Дважды громко стучу в дверь. Долго ждать не приходится.

Дверь распахивается, являя самодовольного питчера в толстовке без рукавов.

Господи. Этот парень — худший. Кто вообще носит толстовку без рукавов?

Айзек закатывает глаза при виде меня.

— Что ты здесь делаешь, Грэхем?

По крайней мере, он меня помнит. Мы встречались всего раз, когда Блейк привезла его на озеро Тахо в первый год их отношений. Он мне не нравился тогда, не нравится и сейчас.

— Она послала тебя умолять меня принять ее обратно? — насмехается он.

Я сжимаю челюсть. И кулаки. Но заставляю себя держать их по бокам.

— Я за Горячим Парнем, — говорю я ему.

У него отвисает челюсть.

— Серьёзно?

— Абсолютно.

Айзек сверлит меня взглядом. Я даже не моргаю. Я из хоккейной семьи. Я могу справиться с парнем, чья единственная задача — бежать по прямой и не запачкать обтягивающие штаны травой.

— Бро, — говорит он. — Это тостер.

Я скалю зубы в подобии улыбки.

— И всё же... вот мы здесь.

Только ты и я

Стук в дверь застаёт меня врасплох. Дедушка всё ещё на игре по керлингу, поэтому я вскакиваю с дивана и иду открывать. Я хмурюсь, открывая дверь, уже готовая разозлиться на того, кто решил заявиться без предупреждения после восьми, поэтому замираю, увидев на крыльце Уайатта.

С Горячим Парнем в руках.

Мой рот открывается от шока. Я перевожу взгляд с тостера на его разбитые костяшки, затем поднимаю глаза к его лицу.

— Что ты сделал?

Уайатт пожимает плечами.

— Он усложнил задачу больше, чем нужно.

Вопреки себе, я смеюсь.

— О боже. Заходи.

Он входит в дом, но не проходит дальше прихожей. Он протягивает мне Горячего Парня, и я с благодарностью принимаю тостер, окинув взглядом Уайатта. Он хорошо выглядит. Очень хорошо. Боже, я скучала по каждому сантиметру этого прекрасного лица.

Я с облегчением вижу, что на нём нет синяков. Насколько я могу судить, все повреждения ограничиваются костяшками, что обнадёживает. Надеюсь, он ударил Айзека по его глупому, ворующему тостеры лицу.

— Не могу поверить, что ты дрался с ним из — за тостера.

Губы Уайатта дёргаются в подобии улыбки.

— Ну, ты с ним всё лето воевала. Моя разборка длилась минуты четыре.

Мне хочется его отругать, но я не могу. Я слишком тронута тем, что он сделал. И слишком засмотрелась на то, как он прекрасен.

— В общем. Это всё, зачем я пришёл. Просто хотел занести его. — Он поворачивается к двери.

— Подожди.

Слово вылетает прежде, чем я успеваю его остановить.

Взгляд Уайатта возвращается ко мне.

— Не хочешь остаться, выпить или еще что — нибудь? В смысле, это самое меньшее, что я могу сделать после того, как ты подрался с моим бывшим в мою честь.

Он колеблется. Потом его взгляд смягчается, и он кивает.

Мы идем на кухню, и я понимаю, что у меня нет ничего, кроме красного вина. Дедушка Тим почти не пьет, но держит наготове несколько бутылок мерло для гостей.

— У нас только красное, — говорю я.

— Я выпью бокал.

Я наливаю нам обоим и протягиваю ему бокал. Мы стоим по разные стороны барной стойки. Мой взгляд снова падает на его правую руку, на разбитые костяшки пальцев.