Чтение онлайн

Добравшись до моего уха, он рычит:

— Хочу тебя трахнуть.

Каким — то образом мы добираемся до его комнаты, где пахнет свежими цитрусовыми и хвойным освежителем воздуха.

— Домовой был здесь, — бормочу я между поцелуями. — Ну, домовой. Нет, мужчина. Управляющий был здесь.

— Гарри, — бормочет он в ответ. — То есть, Герни. Хорни?*

*(прим. пер.: пу — пу — пу, снова «наша любимая» игра слов. На русском это звучит не так весело, как на английском, но какой у нас выбор? Небольшое пояснение к Герни — Хорни: Уайатт пытается произнести имя Гарри (Harry), но у него не получается — он запинается, произнося Герни (Herny), и в итоге вместо имени у него вырывается слово Хорни (Horny), что переводится с английского как «возбуждённый»).

Мы падаем на кровать, смеясь до истерики, в алкогольно — сексуальном тумане, и вот он уже стягивает с меня топ, шорты, трусики — а следом и свои штаны. Всё это летит куда — то в сторону, и он прокладывает дорожку из поцелуев вниз по моему телу, пока его рот не находит мою киску. Он пожирает меня, лижет, посасывает и стонет, лаская мой клитор.

— Я мог бы ласкать эту киску всю оставшуюся жизнь, — бормочет он, пока я двигаю бедрами навстречу его жадному рту.

Мне требуется рекордные две с половиной минуты, чтобы кончить. Неожиданный оргазм накрывает меня волной экстаза, заставляя дрожать. Он в последний раз облизывает меня и, с горящими от удовлетворения глазами, взбирается на моё тело.

Когда он входит в меня до упора, его стон звучит как облегчение и безграничная признательность.

— Такая тугая, детка. Такая идеальная. Хочу быть в тебе вечно.

Боже, я тоже хочу, чтобы он был во мне вечно. Я обхватываю его ногами, впиваясь пятками в его ягодицы.

— Быстрее, — умоляю я.

Он ускоряет темп, входя в меня снова, снова, и снова, а я царапаю ногтями его спину и впиваюсь зубами в плечо. Не понимаю, что со мной происходит, но я словно дикое животное. Кажется, я прокусила его до крови.

Уайатт стонет от боли, а потом ухмыляется, глядя на меня сверху вниз, и хватает меня за обе руки. Он сжимает мои запястья и закидывает их мне за голову.

— Хватит, — упрекает он.

— Не можешь выдержать немного боли? — дразню я.

— Я хорошо переношу боль. Просто предпочитаю заставлять тебя кричать.

Он выходит, оставляя только головку у моего входа, моя киска пытается крепко сжаться и не дать ему вырваться. Затем, без предупреждения, он врывается обратно и трахает меня так сильно, что я вижу звезды. Кровать трясется, изголовье ударяется о стену. Это необузданная, неприкрытая, чистая животная страсть.

— Почему это так хорошо? — стонет он в отчаянии.

— Не знаю, — беспомощно отвечаю я, а потом зажмуриваюсь и кончаю.

Уайатт ругается, когда я пульсирую вокруг него.

— О господи. Я тоже сейчас кончу.

Уайатт входит в меня в последний раз, погружаясь глубоко внутрь, и находит разрядку. Он со стоном падает на меня, я обнимаю его, и мы оба начинаем смеяться, потому что, черт возьми, это было круто.

Я смотрю на часы и понимаю, что их нет. Моргаю, внезапно потеряв ориентацию. Потом говорю:

— Это... не голубая комната. Кажется, мы в горной, — и Уайатт смеётся ещё громче.

Посмотри на нас, мы такие взрослые

Я просыпаюсь в незнакомой комнате, на незнакомой кровати, от знакомого голоса в дверях.

— Кажется, у нас проблема.

Я смотрю на Блейк и щурюсь от утреннего света. Господи. Такое ощущение, будто мне в глазницы вонзаются ножи. Я прижимаю ладони к глазам и стону.

— Ага, очень большая проблема, — бормочу я. — Кажется, я никогда так не страдал от похмелья. Как ты можешь стоять на солнце и не умирать медленной смертью?

— О, я умираю. У меня буквально хомяк бегает в голове и долбится о череп.

— Буквально хомяк?

— Да, буквально. Но у нас проблема посерьезнее.

— Ладно, погоди. Сейчас я очень медленно открою глаза.

Я пытаюсь открыть глаза, по чуть — чуть, пока наконец не получается разомкнуть веки и не рухнуть от мучительной боли.

— Я подумала, что, может, описалась, — начинает она.

— Ладно, я не ожидал, что разговор повернёт в эту сторону.

— Потому что я проснулась, типа, в луже...

— Если ты пытаешься меня возбудить, то это не лучшая стратегия.

— Я пытаюсь сказать, что прошлой ночью мы не использовали презерватив, и все твои… эм… дары были повсюду.

Я замираю.

— Повсюду, как будто я кончил тебе на живот?

Она разбивает мои надежды.

— Нет.

— Чёрт.

— Я знаю.

— И ты не принимаешь таблетки. — Это не вопрос. Это первое, что она сказала мне, когда мы начали спать. Два года назад она перестала принимать таблетки, потому что из — за них у нее начались мигрени, так что мы пользовались презервативами. Старательно. До вчерашнего вечера, судя по всему.

— Нет, не принимаю, — подтверждает она, но тут же дает мне надежду. — Но я проверила в приложении и на девяносто пять процентов уверена, что мы вне опасной зоны.

Я испытываю облегчение.

— Правда?

— Ну, оно не может указать точный момент овуляции, но, думаю, это окно прошло, и всё должно быть нормально.

— Ты уверена, что яйцеклетка не просто болтается там для развлечения?

Она хихикает.

— Она живёт день или два, кажется. И хотя я почти уверена, что мы в безопасности, мне было бы спокойнее, если бы мы съездили в город и купили что — нибудь типа «Плана Б». Можем?

Я уже вылезаю из кровати.

— Я приму душ и спущусь через десять минут.

Через тридцать минут мы уже в дороге, и я чувствую себя немного более живым после двух чашек кофе. Солнцезащитные очки защищают мои глаза от небесных ножей, то есть солнца, а Блейк защищает нас обоих, не включая музыку.

— Посмотри на нас, мы такие взрослые, — говорит она с пассажирского сиденья.

Я усмехаюсь.

— Что ж, думаю, я выражу общее мнение, если скажу, что мы не хотим, чтобы тут бегал маленький ребёнок Грэхема.

— Логана, — поправляет Блейк.