Чтение онлайн

– Скорее бы...
– повторил Лерка, потянувшись к окну на отдаленный звук, невнятно затронувший его и напрочь сбивший с мысли.
– Как ты сказал огромная? Война огромная - это хорошо... А я вот маленький был, огонь очень любил. В деревне, помню, однажды дом загорелся, да не в той, где мы жили, а за пять километров. Я как услышал - побежал. Бегу и не знаю - зачем, но чувствую - надо мне туда. Прибежал, а там пламя столбом, от дома один остов уцелел, крыша едва держится. Огонь воет, где-то в рельс бьют, люди плачут. И я заплакал, да так, что кинулись ко мне, утешать стали. А знаешь, отчего я плакал? От восторга, от красоты плакал. И от ужаса - ведь пожирало дом это пламя. Пожирало и костями хрустело. Меня самого туда тянуло - броситься и огнем стать, - только страшно. Я потом всегда хотел дом сжечь. Не знаю, зачем и рассказываю, первый раз. Теперь не хочу, вырос. Сижу тут, как в ловушке, и не рыпаюсь. Попробовал - будет. И все так сидят. Там - война, а мы тут...

– А разве у нас не война? Всюду война. И у нас, - возразил Авдейка.

– Наши же ровесники воюют, - продолжал Лерка, совершенно не помня, с кем разговаривает.
– И гибнут. А мы что? Что вот ты для победы делаешь?

– Живу, - ответил Авдейка.

Лерка опешил. Он уставился на мальчика, не сразу сообразив, кто перед ним. "Живет он, - с внезапной неприязнью подумал Лерка.
– Живет и в ус не дует. И все они так - и маленькие и взрослые - живут, и ладно. Одному мне больше всех надо. И я же перед ними виноватым выхожу".

– Ладно, - сказал он.
– Идем гравюры смотреть.

– Мне к деду пора, - ответил Авдейка.
– Теперь, наверное, Глаша ушла и мне можно.

Но Лерка настаивал:

– Идем. Я обещал, значит, идем.

Авдейка удивился, но пошел.

Гравюры оказались рисунками корабликов, переложенными папиросной бумагой. Лерка бухнул альбом мальчику на колени, наугад развернул и, ткнув пальцем, объяснил:

– "Меркурий", русский бриг. Турок победил, эскадру целую.

– Я так и знал!
– воскликнул Авдейка.
– Я знал, что это ты кораблики рисуешь. Я их во дворе видел.

– Я только на стенах могу. По-настоящему рисовать трудно. Учили меня гиблое дело. Словно бабочку ловишь: летит - красиво, а поймал - дохлая, сказал Лерка и, вспомнив про сломанную бабочку, покосился на Авдейку.

Но Авдейка не вспомнил.

– Да, тяжелое это рисование, - согласился он.

– Ты-то откуда знаешь?
– раздраженно спросил Лерка.
– Рисовал, что ли?

– Дядя Петя-солдат рисовал. Рисовал, рисовал, а потом исчез. И нет его больше.

Придавленный раскрытым альбомом, Авдейка завороженно следил за летучими бригами, изредка покачивая ногами в разбитых ботинках. Вырванный из дворовой жизни, он потерял индивидуальность, привлекавшую Лерку, и казался вполне обычным, бледным, обношенным мальчишкой. "Насочинял я о нем что-то, - думал Лерка.
– В лужу он не упадет, видишь ли. И про огонь наболтал. Все от безделья, от тоски".

Отдаленный звук, донесшийся со двора, приблизился, и стекла дрогнули Степкиным смехом. Лерка насторожился. В руках его оказался непонятный предмет из двух трубок.

– Что это?
– спросил Авдейка.

Лерка отпрянул от окна и принялся заталкивать бинокль в ящик стола. Потом, испугавшись, что Степка уйдет, бросил бинокль на ковер и начал лихорадочно шарить в ящиках.

– Вот черт. Бери, я обещал, - сказал Лерка, вытаскивая стеклянную трубочку.
– Может, еще что-нибудь хочешь? Ну, быстрее!

– Я ничего не хочу, - ответил Авдейка, вылезая из-под альбома.

– Все чего-нибудь хотят, - продолжал Лерка, выбрасывая из ящиков то, что попадало в руку.
– Может, готовальню? Или карандаши? Краски? Марки?

– Мне ничего не надо. Ничего не надо, - повторял Авдейка, изумленно глядя на то, что происходит с Леркой, и пятясь к двери.

– Может, вещи?
– выкрикнул Лерка, в два прыжка пересекая комнату и распахивая дверцы вделанного в стену шкафа.
– Бери, у тебя же нет ничего.

Плеснули оловом полотна внутренних зеркал, фигура Лерки мелькнула в них, раздвоилась и исчезла. Из колышущейся глубины полетели на ковер вещи. Они вздувались в полете и причудливо распластывались по ковру, сохраняя форму человеческих обрубков. Авдейка в ужасе отпрянул и ударился о дверной косяк.

– Тенниска! Куртка! Пальто демисезонное! Рубашка! Гольфы! Костюм!

Груда вещей росла, как курган из поверженных врагов.

– Рубашка! Горностай мамин! Костюм! Галстуки! Гольфы! Рубашка! Рубашка! Рубашка!

Лерка выдохся, шагнул из темноты в зеркальный створ и встретил Авдейкин взгляд. Они молча смотрели друг на друга, разделенные грудой вещей, и ненависть, отраженная в их глазах, углублялась с анфиладной бесконечностью.

– Не надо мне твоих гольфостаев, - дрожащим голосом произнес Авдейка и, нащупав дверь, исчез в коридоре.

Не дожидаясь, пока бессловесная домработница выпустит Авдейку, Лерка подхватил бинокль и распахнул окно. На насыпи, на краю распаханной полосы, выделявшейся темной заплатой на зазеленевшей насыпи, стоял слепой Сидор. Степки не было.

Не выпуская бинокля, Лерка прошел по кабинету, споткнулся о груду одежды, стал яростно зашвыривать вещи ногами в шкаф, а потом остыл и вернулся к окну.

# # #

– Дядя Сидор! Что вы, дядя Сидор! Мы вскопали уже у вас!
– кричал Авдейка, выскочивший из подъезда к насыпи, к неподвижным ногам Сидора, постукивавшего лопатой о камешек.

Сидор воткнул лопату и принялся отыскивать Авдейку незрячими синими глазами.

– Я здесь, дядя Сидор, - сказал Авдейка и взобрался на насыпь.
– Мы с дедом у вас вскопали.

– Правда, - ответил Сидор без всякого выражения.
– Я и чую. Руками. Руки, милай, все чуют.

Он вытащил кисет и стал сворачивать цигарку, страшно дрожа руками и просыпая табак. Прикурив, Сидор заговорил, неподвижно глядя мимо Авдейки, которого потерял его синий взгляд:

– Еще с осени знал, тяжелого года ждать - лист мшиной кверху ложился. А лист - он знает. Вот и тяжелый - сынов убило. Обоих. Не писали все, не писали - и на тебе. И не близко были, а в один день пресеклись. Вот как. Вот и тяжелый год. Были легкие, да облетели.

Он прокашлялся и принялся сосать потухшую цигарку.

– Дядя Сидор, что вы сажать будете? Я помогу.

– Спасибо, милай. Только ничего я сажать не буду. Морковь хотел, для глаз, говорят, пользительно, только баловство это. Не дожить мне до моркови. Всему свое время, а мое вышло. И так припозднился, все сынов ждал...

Они стояли лицом к лицу, разъединенные черной полосой пустующей земли старик и мальчик, изолированные дремотными полусферами Леркиного бинокля, как единственно сущие в мире - старик и мальчик, начало и конец неисчислимого рода людей, прерванного войной, - старик и мальчик, опоры моста, рухнувшего в реку, "до" и "после" - старик и мальчик, между которых ему, Лерке, места не было. Он не выдержал и отвел бинокль. Двор, обступавший старика и мальчика, был пуст, насторожен, он внушал скорбное обаяние их неподвижным фигурам. Покачивалась распахнутая дверь в кочегарку - вниз, в непроглядную темень, в чрево двора, затаившее Степкин смех.