Чтение онлайн

Так поступила на сей раз и Татьяна Львовна, приехавшая в условный час с обещанной суммой. Бодлевский уже дожидался ее в отдельном кабинете. Она сполна вручила ему привезенные деньги и только нежно просила при этом не манкировать впредь их свиданиями из-за таких пустяков, как карточный проигрыш, которого в сущности и не воображал делать Бодлевский.

Бедная Диана! она любила самоотверженно, пылко и боязливо, со страхом потерять взаимность, и потому приносила даже капитальные жертвы. Такова, между прочим, всегда бывает любовь преклонных женщин. Последняя любовь пожилой красавицы и первая любовь семнадцатилетней девушки - две разительные крайности, которые однако сходятся между собою в этом пылком самоотвержении, с тою, впрочем, маленькой разницей, что там самоотвержение и жертвы моральные, а здесь они - чисто материальные и по большей части касаются "презренного, но благородного металла".

Ощупав полновесную пачку в своем боковом кармане, Бодлевский в тот же день приступил к необходимым операциям. Он нашел большую и прекрасно меблированную квартиру в Моховой улице, с двумя отдельными ходами - для себя и для баронессы, куда перебрался с нею в тот же вечер, ибо проживание в отеле Демута, где два номера обходились им шесть рублей в сутки, было весьма накладно. Деньги Шадурской пришлись теперь как нельзя более кстати: фонды их находились в столь плохом состоянии, что даже те девятьсот тридцать рублей, которые баронесса выиграла в "чет-нечет" у двух старцев на железной дороге, были уже на исходе. Теперь, с переездом на приличную, независимую квартиру да с таким кушем в запасе, можно было бы приняться за дела на широкую ногу.

На другой день Сергей Антонович Ковров привез к Бодлевскому графа Каллаша.

– Вы, господа, еще не знакомы, - так прошу познакомиться: дольщики и ассоциаторы должны быть вполне известны друг другу, - говорил Ковров, рекомендуя одного другому.

– Очень приятно, - отвечал венгерский граф, и, к удивлению Бодлевского, по-русски, - очень приятно! Я уже имел честь слышать о вас неоднократно... Ведь у вас, кажется, дело было в Париже по части фальшивых ассигнаций?

– О, нет, вы ошибаетесь, любезный граф, - возразил с приятной улыбкой Бодлевский. - Дело это не стоит ни малейшего внимания, - так себе, ничтожный подлог, да и притом же оно тотчас позабылось, так как я не пожелал присутствовать в ассизном суде.

– А предпочел отвояжировать в Россию - это так, это верно! - вклеил свое замечание Сергей Антонович.

– Вообще если у меня и случались в жизни маленькие неприятные столкновения, так это именно больше по части подлогов... Есть, знаете, у каждого свой камень преткновения, - говорил Бодлевский, не обратив большого внимания на ковровскую вклейку. - А у вас, - отнесся он с польской любезностью к графу, - если не ошибаюсь - по части векселей...

– Ошибаетесь! - бесцеремонно перебил его граф. - У меня было разное. А впрочем, я не люблю говорить об этом!

– Равно как и делать? - улыбнулся Бодлевский.

Граф пристально посмотрел ему в глаза.

– Да, равно как и делать, потому что я презираю все это, - твердо сказал он.

– Ба!.. Рисуетесь, милый граф, рисуетесь! - лукаво кивнул Бодлевский. Презирали бы, так не были бы в нашей ассоциации.

– Это две вещи совершенно разные, - скороговоркой и как бы про себя процедил граф Каллаш.

– Ну, этого я, признаюсь, не понимаю!

– Ах, друг ты мой любезный! - пожал плечами Сергей Антонович, беря обоих за руки. - Да если нам нельзя иначе! Пойми ты: ведь надо же поддерживать честь своей фамилии! Ведь он - граф Каллаш!

– А это настоящая фамилия графа? - осведомился Бодлевский.

– В настоящую минуту - настоящая, - холодно и раздельно отчеканил граф, - а что касается до прошлой, - прибавил он, - то ни вам, ни ему, ни мне самому знать ее не следует.

– А! это дело десятого рода! - почтительным склонением головы удовлетворился Бодлевский.

– Вообще, господа, мы собрались сюда не для того, чтобы экзаменоваться и хвалить личные качества друг друга, - заметил граф Каллаш. - Я по крайней мере полагал, что еду к m-sieur Карозичу для переговоров и условий по общему делу... Я полагаю, - заключил он, вставая с места, - что пора обдумать наш проект, и потому желал бы видеть баронессу фон Деринг.

– Баронесса сейчас выйдет, - предупредил Бодлевский и торопливо направился на ее половину.

По первому взгляду, казалось, и он на графа и граф на него произвели не совсем-то выгодное впечатление. Но что до личных впечатлений там, где в виду общий интерес всей ассоциации!

Через пять минут вышла баронесса - и ассоциаторы открыли совещание о предстоящем выгодном деле.

XIII

ИСПОВЕДНИК

– Вы не слыхали pere* Вильмена?

______________

* Отца (фр.).

– О, quel beau style! quelle eloquence, quelle extase!*

______________

* О, какой прекрасный язык! какое красноречие, какой экстаз! (фр.)

– Vraiment, cet homme est doue du feu sacre!*

______________

* Поистине, этот человек наделен священным огнем! (фр.)

– Поедемте слушать Вильмена!

– Но ведь надо рано вставать для этого?

– Ну, вот! уж будто нельзя поспеть к двенадцати часам!

– Да что делать там?

– Как что? Помилуйте! слушать, наслаждаться, prendre des lecons de morale et de religion...* И вы еще спрашиваете, "что делать"!

______________

* Взять уроки морали и религии (фр.).

– Но ведь мы не католики...

– О, какой вздор! Это ничего не значит. Dieu est seul partout et pour tous; et de plus tous les notres у sont*, почти весь beau monde** бывает... C'est a la monde enfin***.

______________

* Бог один повсюду и для всех; и, тем более, все наши там бывают (фр.).

** Высший свет (фр.).

*** Это, наконец, в моде! (фр.)

– А! это дело другое! Поедем, поедем непременно!

– Ну, что, как вам понравился Вильмен?

– Oh, superbe, charmant! Nous sommes toutes enchantees и т.д.*

______________

* О, великолепно, очаровательно! Мы все восхищены... (фр.)

Таков был перекрестный огонь восторгов, вопросов, аханья и замечаний, которые с некоторого времени волновали петербургский beau monde. Российские дамы православного вероисповедания, обыкновенно почивавшие сладким и безмятежным сном во время собственной обедни, наперерыв спешили теперь, вместе с петербургскими католичками, слушать элоквенцию pere Вильмена. И точно: слушали и умилялись. Хотя pere Вильмен, случалось, ораторствовал почти по два битых часа, но дамы все-таки слушали и умилялись или, по крайней мере, старались достойным образом изображать вид сердечного умиления. То-то была выставка благочестивых, восторженных, кокетливо тронутых экспрессий лиц и утренних нарядов! Диагональный ли столб солнечного света, падавший из купола вовнутрь прохладного храма, густые ли звуки органных аккордов, сливавшиеся с звучными голосами певцов итальянской оперы, производили на православных петербургских дам такое умиление, или же умилялись они просто потому, что так следует, потому что "cela etait a la mode"* - наверное не знаем, но полагаем, что последнее предположение имеет на своей стороне большую долю вероятия и даже истины.

______________

* Это было в моде (фр.).

Когда pere Вильмен, смиренно опустя очи долу и сложив на груди свои руки, пробирался к кафедре, выражение его физиономии носило разительную печать иезуитизма, оно так и напоминало собою одну из гравюр Каульбаха к гетевскому "Reineke-Fuchs", на которой сей знаменитый Рейнеке изображен в ту минуту, как он в иезуитском костюме и в смиренно мудрой позе изволит выслушивать от петуха-прокурора формальное чтение своего приговора. Но, взойдя на кафедру, pere Вильмен преображался. Когда, ощутивши достаточную дозу экстаза, он кидал громы своего красноречия - облик его принимал совсем иной характер: он напоминал собою грозно-вдохновенный, сурово-фанатический лик Савонаролы. Жесты его принимали величественность пафоса, черные глаза как-то углублялись и метали искры, а громкие французские фразы лились неудержимо-театральным потоком.