Чтение онлайн

2000 р.с.

Князь, не думая ни минуты, схватил перо и на той же бумажке написал: "Согласен". Бумажка с тем же самым посланным отправилась в обратное путешествие, а господин Зеленьков получил приказание выжидать объявления о квартирах у ворот указанного ему дома.

VII

"НА ЧАШКУ КОФИЮ"

Иван Иванович Зеленьков благодушествовал. Он уже около месяца занимал свою "комнату снебилью", а хозяйка его апартамента - курьерская вдова Троицына - оказывала ему всякое уважение, потому что Иван Иванович Зеленьков при самом переезде своем в новое помещение вручил ей сразу вперед за месяц свою квартирную плату. Это обстоятельство, паче слов самого Зеленькова, убедило курьерскую вдову Троицыну, что постоялец ее - человек отменный, точный и взаправду при капиталах своих состоит. Иван Иванович казался ей истинным щеголем, да и самому себе таковым же казался: он носил набекрень пуховую шляпу вместо прежней потертой фуражки; драповая бекеша с немецким бобриком предохраняла от стужи его бренное тело, которое в комнате украшалось темно-зеленым сюртуком с отложными широкими бортами и металлическими пуговицами, шелковым жилетом и широкими панталонами невыразимо палевого цвета. Иван Иванович аккуратно каждое утро посещал мелочную лавочку, где проводил полчаса и более в приятных разговорах с приказчиком. Приказчик тоже оказывал Ивану Ивановичу уважение и удовлетворял его расспросам. Всем петербургским жителям уже давным-давно известно, что мелочные лавочки служат своего рода клубами, сборными пунктами для всевозможной прислуги. Иван Иванович Зеленьков успел заслужить благоволение и от этих посетителей, ибо рассказывал им разные истории, балагурил и иногда почитывал "Пчелку". Зоркое око его вскоре заприметило между многочисленными посетителями курносую девушку Грушу, отправлявшую обязанности прислуги у Бероевых. Курносая девушка Груша, солдатская дочь, являла собою вполне порождение Петербурга: она могла быть и горничной, и кухаркой, и белошвейкой, и всем чем угодно, и в сущности ничем. Хотя курносая Груша никакими особенно приятными качествами души и наружности не отличалась, однако Иван Иванович начал преимущественно перед нею "точить свои лясы". Курносая Груша сначала ответствовала молчанием, пренебрегала лясами Ивана Ивановича, отвертывалась от своего искателя, а потом, видя такое его постоянство, начала улыбаться, отвечать на лясы лясами же, и наконец мягкое сердце ее не выдержало. Приятные качества Ивана Ивановича вполне победили курносую Грушу, особенно, когда он, догнав раз ее на лестнице, подарил шелковый фуляр, а в другой - золотые сережки. Груша вдруг ощутила потребность более обыкновенного подыматься наверх к курьерской вдове Троицыной то за одолжением спичками-серинками, то за угольками. Наконец она появилась и в апартаменте гостеприимного Ивана Ивановича. Иван Иванович с тех самых пор, как уловил в свои сети некрепкое, но доброе сердце девицы Груши, и сам несколько изменился: он по утрам, перед тем как отправляться к Александре Пахомовне с отчетом о своих действиях, неукоснительно забегал в цирюльню, где приказывал брить свою бороду, уснащать гонруазом усы и покруче завивать коками свои белобрысые волосы. Разноцветные галстуки также стали принадлежностью его костюма. Словом сказать, грязненький Иван Иванович Зеленьков преобразовался в совершенного сердцееда ради курносой девушки Груши.

Однажды утром он встретился с нею в мелочной лавочке и сказал с поклонцем:

– Послушайте, Аграфена Степановна, как я собственно желаю решить судьбу насчет своего сердца, так не побрезгуйте нониче ко мне на чашку кофию притом же моя тетенька будут.

– Очинно приятно, - отвечала Груша и обещала быть беспременно.

Когда к шести часам вечера она вошла к господину Зеленькову, комната его уже представляла вполне праздничный вид. На окошке не валялось ни сальных огарков, ни оторванных оловянных пуговок, ни сапожной щетки, ни даже полштофов, - все это было выметено, вычищено и запрятано куда-то. Перед высокоспинным волосяным диваном стоял покрытый расписной салфеткой стол; на столе - самовар с кофейником, сдобные булки с сухарями, селедка и огурцы с копченой колбасой, пряники и орехи с малиновым вареньем. Все это было разложено на тарелках, между которыми возвышались штоф и бутылка.

На диване восседала Александра Пахомовна, одетая скромнее обыкновенного, хотя и с неизменной папироской в зубах. Иван Иванович почтительно сгибался перед нею на стуле, уткнув между колен свои сложенные пальцы.

– Вот-с, тетенька, и они-с! позвольте рекомендовать, - с торопливою развязностью вскочил он при входе Груши.

– Честь имею представить, - продолжал Зеленьков, расшаркиваясь и размахивая руками, - Аграфена Степановна, очень хорошие девицы, а это - моя тетенька!

Тетенька с величественной важностью поклонилась Аграфене Степановне, а Аграфена Степановна очень сконфузилась и не знала, как сесть и куда девать свои руки.

– Садитесь, пожалуйста! без церемонии! - шаркал и лебезил Иван Иванович. - Чем угощать прикажете? Тут всяких питаньев наставлено, кушайте-с!

Обе гостьи тяжело откланивались, но к питаниям не прикасались.

– Тетенька-с!.. Аграфена Степановна! Сладкой водки не прикажете ли-с, али тенерифцу? Выкушайте рюмочку, это ведь легонькое, самое дамское!

Гостьи жеманно отказываются; Иван Иванович, однако, не отстает, атакуя их с новою силой, и наконец побеждает: гостьи выкушали по рюмке сладкой водки и посмаковали тенерифцу.

– Ах!.. ах, разлюбезное это дело! - восторженно умиряется, и сам не зная чему, Иван Иванович, причем егозит на стуле, всплескивает руками и щелит свои и без того узкие масляно-бегающие глазки.

– Нет, черт возьми! - вскакивает он с места и, схватив со стула гитару, запевает разбито-сладостным тенорком, со своими ужимками:

И вы, ды-рузья, моей красотки

Не встречали ль где порой?

В целым нашим околотки

Нет красоточки такой!

Эта девушка-шалунья,

Эфто Грунюшка-игрунья

Только юбка за душой!

Тетенька сосредоточенно курит папироску, пуская дым через ноздри; Аграфена Степановна конфузится и краснеет, а Иван Иванович снова уже швырнул на диван гитару и в каком-то экстазе, ударяя себя кулаком в перси, говорит:

– Тетенька! распропащий я человек, потому - круглый сирота! И при моем сиротстве горькием, только вы одни у меня и остались... Добродетельная, можно сказать, сродственница! Хоша я и при своем капитале, однакоже проживаю в уединении. Только и услады одной, что чижа вот с клеткой купил, и преотменно, я вам скажу, поет, бестия, индо все уши прожужжит! Одначе ж он не человек, а как есть по всему чиж, так и выходит глупая он птица; а мне, при таком моем чувствии к коммерческим оборотам, требуетца теперича подругу. Правильно ли я полагаю, Аграфена Степановна?

Аграфена Степановна потупилась, покраснев еще более прежнего. Тетенька ободрительно улыбнулась и с важностью приступила к расспросам:

– Вы, значит, здесь в услужении проживаете, при своех господах?

– По наймам... внизу тут - у Бероевых, - ответила Груша, кое-как оправляясь от смущения и радуясь, что настал разговор посторонний.

– По наймам?.. Так-с. А сколько жалованья вам кладут они?

– Три рубля в месяц да полтину на горячее. Только двое прислуги: куфарка да я при барыне и при детях.

– Так-с. Стало быть, господа-то небогатые?

– Где уж там богатые! Живут себе помаленьку.

– И большое семейство?

– Нет, не так-то: сам хозяин, да жена при нем, да двое детей: мальчик и девочка.

– Значит, четверо. А сам-то - в чиновниках али так где служит?

– Он, этта, сказывали, по золотой части какой-то у Шиншеева, богач-то, знаете?

– Слыхала. Так это, стало быть, место доходное?

– Уж Христос их знает! Слышала я точно, что другие больно уж наживаются, а он - нет; одним жалованьем доволен. И притом же должность его такая, что на месте не живет, а побудет, сколько месяцев придется, здесь с семейством, а там и ушлют в Сибирь на полгода и больше случается. Вот и теперь уехамши, недель с пять уж есть. Барыня-то одна осталась.

– Гм... А может, он и получает какие доходы, да куда-нибудь на сторону их относит? - с подозрительно-лукавою миной спросила тетенька.

– Ах, нет, как можно! - совестливо вступилась Груша. - Он всякую копейку, что только добудет, все в семейство несет, даже и оттуда, из Сибири-то, присылает. Нет, для семейства он завсегда большой попечитель.

– Ну, а как живут-то, не ругаются?

– Ой, что вы! душа в душу живут. Вот уже шесть годов они женаты, да я пятый год при них служу, так верите ли богу - ни разу тоись не побранилися между собою; а чтобы это ссоры, неудовольствия какого - и в помине нет! Оченно любят друг дружку, уж так-то любят - на редкость, со стороны смотреть приятно. И такой-то у них мир да тишина, что вовек, кажися, не отойду от места. И мать такая хорошая она; деток своих до смерти любит; обоих сама выкормила.

– А может, так, одно притворство? - попыталась тетенька смутить рассказчицу. - Может, у нее какие ни на есть амуры на стороне заведены! Ведь тут у нас это не на редкость бывает!

– Ну, уж нет! - с гордым достоинством, горячо перебила Груша. - Может, у других где - оно и так, а у нас не водится! Наша-то без мужа ровно монашенка живет, все с детьми занимается, сама обшивает их да учит шутём в книжку читать, и коли куда погулять выйти, так все с детьми же. Нет, уж такой-то домоседки поискать другой! Вон, этта, как-то бал ономнясь у Шиншеева был. Так что ж бы вы думали? Муж еле-еле упросил поехать, а то сама и слышать не хотела: что, говорит, там делать мне? А не ехать тоже нельзя, потому - сам Шиншеев просить приезжал.

– Что ж, разве она образованности не имеет, если ехать не хотела? опять ввернула тетенька свое замечание.

– Нет, она оченно, можно сказать, образованная, - оступилась Груша, все в книжку читает и на фортепьяне до жалости хорошо играть умеет и на всяких языках доподлинно может, - это сама я слышала. А только не любит этого, балов-то. Она, чу, сама барского рода, у родителев жила в Москве, да родители разорились, в бедности живут, так они теперича с мужем, при всех недостатках, от себя урывают да им помощь оказывают.