Петербуржцы
Шрифт:
– Чувак, это шикарный план! – спустя пятнадцать минут выкрикивал Вадик, сидя на диване и таращась на Ярика своими огромными зрачками. – Это же нереальные бабки, тоны бабла!
– Я говорю! Я говорю! – без конца повторял Ярик, перемещаясь по комнате, словно лев в клетке. – Мы создаём микрофинансовую организацию, но это для отмазы. Типа мы занимаемся кредитной деятельностью и на этом зарабатываем. Деньги на кредиты берём у вкладчиков, которым обещаем гигантские проценты, заработанные на всё тех же кредитах!
– Гениально! Потрясно! – восхвалял товарища Вадик.
– В итоге, часть денег выплачиваем в виде процентов, а часть кладём себе в карман!
– Ты – бог!
– Привлечём разных публичных персонажей, пусть рекл… – Ярик так вдохновился своей афёрой, что не заметил журнальный столик, с которого ещё недавно сдувал кокаин, и, споткнувшись об него, вместе со столиком полетел на пол.
Все заржали над незадачливым кокаинщиком. Только Никита с мрачным лицом продолжал вливать в себя тёплую водку.
– Пойдём на балкон, покурим, – услышал он за спиной голос Нэнси.
Прямо из комнаты они вышли на маленький незастеклённый балкон. Внизу лежал тёмный закрытый со всех сторон двор, в центре которого виднелась старенькая детская площадка.
– Ну как ты? – спросила Нэнси, закурив сигарету.
– Нормально, – ответил Никита, смотря вниз на площадку.
– Как твоя голова?
– Иногда теряю.
– Я про боли.
– Бывают, но реже.
– Это хорошо.
– Сняли с пацанами квартиру, – вспомнил Никита свежую новость.
– Да? Круто, поздравляю.
– Ещё мопед купил.
– Мопед?! Зачем? – улыбнулась Нэнси.
– Всегда мечтал о железном коне. В детстве о велосипеде, а теперь… Может мотоцикл со временем куплю.
– Молодец. Живёшь полноценной жизнью.
– Так уже пора. Не маленький мальчик. У тебя новый образ?
– Нравится? – она игриво поправила причёску.
– Да, тебе так даже лучше.
Несколько секунд они молча смотрели во тьму.
– А с каких пор ты с Лёней? – наконец спросил Никита.
– С таких. А что, ревнуешь?
– Нет. Я рад за вас. Лёня – нормальный чувак. Просто, как-то это неожиданно.
– Неожиданно? А что ты думал? Что ты единственный парень на свете?
– Я пытался тогда тебя найти, но…
– А зачем? Ты хотел, чтобы всё осталось, как прежде? После того, как меня трахнул этот вонючий мент?! Этого ты хотел?
– Мне очень жаль…
– Неправда! Тебе не жаль! Ты вечно думаешь только о себе!
– Я…
– Что ты?! Ты эгоист!
– Просто я тебя не любил.
Нэнси докурила и выкинула хабарик вниз, проводив его долгим взглядом.
– Дело ведь не в любви. Мне бы хватило, если бы ты просто меня уважал. Но ты тогда доказал, что тебе на меня насрать.
– Мне, правда, очень жаль.
– Ладно, тебе ведь тоже с этим жить, не мне одной. Поздно уже, мы, пожалуй, пойдём.
– Вы же только пришли.
Нэнси, ничего не ответив, посмотрела Никите в глаза и вернулась в комнату. На секунду, пока дверь была открыта, на улицу вырвалась шумная смесь из музыки и пьяных голосов, но тут же растворилась в тихом петербургском вечере.
Никита сел на балконный пол и уставился в чёрное небо.
– Вроде опять дождь начинается, – услышал Никита знакомый голос.
Он повернул голову налево, откуда донёсся комментарий, и увидел сидящего рядом с ним густоволосого мужчину азиатской внешности.
– Теперь Цой, – выдохнул Никита.
– А ты кого ждал? – спросил мужчина.
– Почему я должен обязательно кого-то ждать? Может мне хочется просто побыть одному.
– Я тебя понимаю. Почему-то все считают, что одиночество это обязательно плохо. Но ведь не всегда. Недаром многие талантливые люди были очень одиноки. Настоящему творцу, на самом деле, не нужны толпы обожателей, чьи-то признания и прочая шелуха. Нужны только лишь тишина и гитара, ну или ручка с бумагой, или кисть с мольбертом, смотря, что ты предпочитаешь.
– Я ничего не предпочитаю. Какой я творец? Скорее наоборот, раз вокруг меня вечно всё рушится.
– Я встречал много людей, которые называли себя творцами. Они пытались на чём-то играть, что-то писать. Только всё впустую. Не чувствовалось в них такого размаха, который отделяет настоящего творца от жалкого марателя бумаги. А в тебе есть творческая сила, есть размах. Со временем ты в этом убедишься и найдёшь свой путь. Нужно только перетерпеть нынешние сложные времена. Знаешь, Будда учил, что молитва это терпение, – говорил Цой, с трудом подбирая слова.
– Нет больше сил терпеть. С тех пор, как Света утонула… С тех пор всё стало каким-то пустым. Я честно пытался забыть, начать всё сначала. Иногда кажется, что забываешь, но потом всё снова. А ещё эта история, с ней, – Никита махнул в сторону двери, где недавно скрылась Нэнси. – Она ведь права, я действительно поступил отвратительно.
– Страдания от женщин, – ухмыльнулся Цой.
– Скорее у них от меня.
– Привязанность к земным вещам это и есть страдание. Вот возьми меня. У меня было всё: слава, деньги, девочки. Не буду врать, что я не желал всего этого. Конечно, желал, как и любой нормальный пацан. Получается, что я счастливчик? Ведь мои желания сбылись. Так ведь нет. Когда мы пили дешёвый портвейн в электричках и бренчали на гитарах у кого-нибудь на квартире, я чувствовал себя более счастливым, чем на сцене «Олимпийского» перед десятками тысяч вздыхающих по мне девчонок.
– К чему это всё?
– К тому, что нужно решать сердцем. Мозг убеждает тебя, что для счастья нужно: это, это и вот это. Но правда всегда остаётся за сердцем.
Цой вытащил из кармана прозрачную упаковку от леденцов «Тик Так», но вместо продолговатых конфет внутри был насыпан белый порошок.
– Держи, – он передал упаковку Никите.
– Что это? Зачем?
– Пусть твоё сердце решит, что с этим сделать. Можешь выкинуть, как тогда в детстве, а можешь употребить по назначению. Решай.
Никита долго смотрел на упаковку, а когда повернулся, чтобы сказать что-то Цою, того уже не было рядом. Вокруг была только тёмная октябрьская ночь.
12
В день Никитиных похорон была ужасная погода. Если с утра ещё немного проглядывало солнце, то к тому моменту, когда процессия с гробом прибыла на Северное кладбище Санкт-Петербурга, принялся яростно задувать сильный пронизывающий ветер. Несмотря на то, что это был только лишь октябрь, с неба сыпал мелкий противный снег. Ветер подхватывал колючие снежинки и с жестоким наслаждением лупил ими собравшихся на кладбище людей.