Чтение онлайн

– А всюду их сколько хошь, старушек этих, - небрежно машет рукой Жилкин.
– Как днем пойдешь, одни они так и лезут. Нешто всех упомнишь? Как вы сказали, звать-то? Полина Ивановна? Гм...

Жилкин хмурится и сосредоточенно смотрит в потолок, всем видом своим давая понять, как он добросовестно пытается вспомнить это имя.

– Ну да, Полина Ивановна, - подтверждаю я.
– С первого этажа. Маленькая такая, припоминаете?

– Вроде бы...
– неуверенно произносит наконец Жилкин.
– Чтой-то такое, значит, мерещится. У меня, откровенности ради говоря, все сейчас маленько в тумане. Соснуть бы не мешало.
– Он зыркает черными глазками в мою сторону и неожиданно предлагает: - Может, я пойду, а? После обеда я у вас как штык буду. Свеженький. Я ведь завсегда так. Меня до обеда лучше не трогай.

– Так у нас дело не пойдет, Жилкин, - говорю я.
– Быстрее отвечайте на вопросы, а там, может быть, и соснуть удастся. Полину Ивановну из четвертой квартиры в доме напротив помните или нет?

– Ну, помню, помню, - сварливо отвечает Жилкин.
– Холера старая. За каждый гривенник торгуется. А у самой кажинный день засор. Спокою от нее нет.

– А еще кто там живет, в той квартире?

– Да живут...
– вздыхает Жилкин.
– Только завсегда они, значит, на работе. А так, конечно, живут. Чего им...

– И ни разу вы с ними не встречались?

– Ну, почему же это так - ни разу?
– как будто даже обижается Жилкин. Одной там даже заграничный замок врезал. Только ей мало показалось.

– Это как понимать?
– спрашиваю я, с трудом сдерживаясь, чтобы не улыбнуться.

– А вот так и понимать. Велела, значит, еще висячий повесить. То есть, значит, петли под него врезать. Ну, и за все, понимаешь, дыней расплатилась. "Ты, говорит, ее продай. У тебя ее с руками схватают. Она не наша, она, говорит, с Ташкента". Ну, я и снес. Верно, дали неплохо. На две... этих... хватило. Извиняюсь, конечно.

Я догадываюсь, что речь идет о второй Вериной соседке, работающей на железной дороге. Но на всякий случай спрашиваю:

– Где же она работает?

– А с бригадой поездной мотается туды-сюды, значит. Очень даже самостоятельная баба... и!..

Жилкин неожиданно громко икает, все его тщедушное тело сотрясается, и он чуть не сваливается с краешка стула. Взмахнув руками и вновь утвердившись в этом зыбком положении, он сердито бурчит:

– Ух, берет. Определенно соснуть надо...

– Уже скоро, - подбадриваю я его.
– Так вы говорите, самостоятельная она женщина?

– А то! Другой раз спросила, продал я ту дыню али нет. Сколько дали. И, значит, еще мне две сунула, на продажу, - довольно толково поясняет Жилкин и с горечью заключает: - Моя б такая была, и-их... бонба, а не женщина, я так скажу. Усе разорвать может.

При этом он энергично взмахивает руками и снова чуть не сваливается с кончика стула, на котором только что с таким трудом утвердился. Я сознательно не предлагаю ему сесть поудобнее, опасаясь, как бы он тут у меня не уснул, а рискованное положение, которое он сам же избрал, заставляет его не терять бдительности.

Мне кажется, что сам Жилкин непосредственно в преступлении не замешан, он, скорей всего, не грабил комнату Веры и тем более не участвовал в убийстве. Но где-то рядом с этими событиями он все-таки находится. Ведь принимает же он всякие поручения. Вот о дынях он рассказал весьма охотно. Интересно, не расскажет ли он так же охотно и о костюме, с которым его задержали, и о тех, кто поручил ему этот костюм продать.

– Так, насчет дынь ясно, - говорю я и небрежно спрашиваю: - Ну, а костюм за сколько велела продать?

– Чего?..
– словно не расслышав, переспрашивает Жилкин и, деликатно прикрыв рот, снова икает, на этот раз, правда, не так болезненно.
– Чего говорите?..

Я все так же небрежно повторяю вопрос.

Жилкин скребет свалявшиеся темные волосы на затылке и неуверенно говорит:

– Вот уж... ей-богу... чтой-то запамятовал. Это уж со мной завсегда так. Как с рельс сошел, все из головы вон.

– Как выпьете, так, значит, с рельс и сходите?

– Ну зачем?
– обиженно рокочет Жилкин, отводя глаза в сторону.
– От этого дела я с рельс нипочем не сойду. А вот как, значит, меня из рынку вынули и сюда, значит, на новые рельсы поставили... Так ведь?.. Ну, и колесики у меня здесь, - он не очень твердо указывает корявым пальцем на лоб, - того... в другую сторону, значит, завертелись. Вот ежели бы соснуть дозволили...

– Дозволим, дозволим, - утешаю я его.
– А пока напомню, что костюм тот вы продавали за восемьдесят рублей. Сколько же себе оставить собирались?

– Я-то?..

– Да, вы.

– Ну, значит, что ж... я, значит...

Глаза у Жилкина неудержимо слипаются. Весь он клонится набок, но тут же вздрагивает и испуганно хватается обеими руками за сиденье стула.

– Ух, берет, зараза...
– уважительно рокочет Жилкин, снова утверждаясь на краешке стула.

– Отвечайте, Жилкин, - строго говорю я, начиная уже терять терпение. Чей костюм вы продавали?

– А ничей!
– с вызовом отвечает он, вздергивая вверх небритый подбородок.
– Свой. Велик мне, вот я...

– Да костюм-то женский.

– Женский?..
– озадаченно переспрашивает Жилкин.
– Ну, тогда чего ж... Другое дело, значит...

Я прошу принести костюм, показываю его Жилкину и снова терпеливо спрашиваю:

– Чей же это костюм, а? И кто велел вам его продать?

Жилкин задумчиво скребет затылок и наконец неуверенным тоном изрекает:

– Небось Сидор...

– Это кто такой?

– Сидор-то?

– Да, да, Сидор.

– Известное дело кто. Кум мой.

– Где работает?

– Да в бане. Ба-альшой специалист. Бывалоче, мы...

Я встаю.

– Едем в баню, Покажете мне этого Сидора.

– Ни-ни, - Жилкин откидывается на спинку стула и машет перед собой руками.
– Нипочем не поеду. А может, это не Сидор? Почем вы знаете?

– Это не мы, это вы должны знать.

– Ни-ни. Я своего друга не продам, - упрямо крутит головой Жилкин. Меня хоть на куски, хоть как. Слова не скажу.

– Ну, а если этот друг кражу совершил?
– спрашиваю я.
– Или еще чего похуже? Тогда как?

– Тогда пущай сам и кается.

– Что ж, у вас и вовсе совести нет, Жилкин?

– Как так - нет? У меня ее знаешь сколько? Да я скорее руку дам отрубить, чем куда ею залезу. Я лучше как-никак заработаю, допустим сказать, на бутылку, чем ее, допустим сказать, украду. Извиняюсь, конечно.

– А другие, значит, пусть что хотят, то и делают?

– Это меня не касается. У меня совести только-только на себя хватает.