Чтение онлайн

– Скажите, Елизавета Михайловна, - обращаюсь я к молчаливой хозяйке. Вера не рассказывала вам о каком-нибудь человеке, который за ней ухаживал и ей самой бы нравился?

– Ах, Виталий Павлович, Виталий Павлович, - вмешивается Меншутин и укоризненно качает головой.
– Вот опять вы не туда сворачиваете. И все-то вам самоубийство мерещится. Ну, я же вам уже говорил: забудьте этот вариант. Во-первых, самоубийцы оставляют письма. А Верочкиного письма ведь вы не обнаружили, не так ли? Во-вторых, для самоубийства нужны веские причины. Вот. Таких у Верочки не было и быть не могло. А любовь нынче на самоубийство молодых людей не толкает. Не тот век. Не тургеневские, знаете, нравы. Цинизм кругом, практичность. То есть я хочу сказать - у некоторой части молодежи. Вот. А у большинства - многообразие интересов, работа в коллективе, дух соревнования, творчества. Ну какое тут может быть самоубийство, помилуйте?

– Я не настаиваю на этой версии, Станислав Христофорович, - говорю я. Но ведь слишком необузданная любовь может привести и к убийству тоже.

– Современный Отелло?
– со снисходительной усмешкой осведомляется Меншутин.
– Чепуха, мой дорогой. Прошли тургеневские времена, прошли и шекспировские. Я вам уже сказал: в наш рациональный век молодежь уже на это не способна. А вернее, от всего этого излечилась. Правда, Лизонька? обращается он к жене.

Та в ответ неопределенно пожимает плечами, а на бледном ее лице появляется такая же неопределенная улыбка.

– А все-таки, - не очень вежливо настаиваю я, обращаясь к ней, говорила вам Вера что-нибудь на этот счет? Может быть, называла какое-нибудь имя?

– Нет, - качает своей пышной прической Елизавета Михайловна.
– Она ничего мне не говорила. Она была сдержанной и воспитанной девушкой. И посторонним людям...

– Ну, Лизонька. Ну что ты!..
– Меншутин перебивает жену и даже наклоняется в ее сторону.
– Вот уж никак не посторонние. Мы принимали в ней такое участие. Что ты скромничаешь?

– Да, конечно, - смешавшись, говорит Елизавета Михайловна, и в холодных глазах ее мелькает беспокойство.
– Но Вера была такая... скованная. Чашку чая даже... как-то неловко... все порывалась быстрее...

– Да, да, - подхватывает Меншутин.
– Она была очень застенчивой, бедная девочка.

– Но вы сказали, что ей даже предлагали жениться, - напоминаю я Елизавете Михайловне.
– Кто же, вы не помните?

– Ах, не помню уже, - она устало проводит тонкой, почти прозрачной рукой по лбу.

– Не тот ли парень из Латвии?
– пытается помочь ей Меншутин.
– Помнишь, они заезжали к нам по пути в гостиницу?
– И, обернувшись ко мне, поясняет: Вера ехала дальше, в Моссовет, с бумагами, но одна оказалась мной не подписана. А я как раз обедать приехал.

– Нет, кажется, не он, - качает головой Елизавета Михайловна. Кажется, тот был с Украины. А впрочем... Нет, не помню.

Она снова проводит рукой по лбу.

– Верно, верно, - подхватывает Меншутин.
– С Украины. Как же его фамилия была?
– Он задумывается.
– Сейчас, сейчас... В общем, это нетрудно будет установить.

– Хорошо, - соглашаюсь я.
– Разрешите заехать к вам на работу, допустим, завтра?

Но про себя я решаю, что по поводу всех этих ухаживаний и возможных романов, пожалуй, лучше всего побеседовать с Любой и другими девушками в ее комнате. "И куда приятней", - тоже мысленно добавляю я.

– Приезжайте, - покровительственно говорит Меншутин.
– Всегда рад.

Я благодарю, поднимаюсь из теплого, удобного кресла и начинаю прощаться.

На улице, шагая к метро, я продолжаю думать о новых, так неожиданно возникших осложнениях. Сколько же людей по всей стране нам предстоит разыскать? И как среди них найти того, единственного, который был в тот вечер с Верой? А может быть, он и не среди этих людей?

Мне приятно пройтись. Морозно, тихо, ветра нет, падает легкий как пух снежок. Голова болит, во рту противный вкус от последней сигареты. И еще я здорово голоден.

Я не могу не думать о делах, когда все так неясно еще, все висит в воздухе, когда перед нами десятки дорог и тропинок, загадок и вопросов. Накопление тумана. А перед глазами у меня стоит Вера, две Веры - мертвая и живая, и кто-то должен ответить за эту несправедливую, противоестественную, ужасную смерть. Кто-то должен ответить. Этого требует не только чувство элементарной человеческой справедливости, не только служебный мой долг и не только закон, но и сознание, что только так можно рассчитывать не допустить в будущем ничего подобного. Неотвратимость наказания - великий тормоз в дурных, преступных побуждениях. Когда-нибудь исчезнут эти побуждения. Когда-нибудь... А пока что надо раскрыть вот это конкретное дело. И главное здесь сейчас - найти того человека. Кто может его знать, кроме самой Веры? Из тех людей, до которых мы можем сейчас добраться? Люда, Полина Ивановна отпадают, они не знают его. Кто еще? А еще Катя, школьная подруга. Ее надо непременно найти. Но как - вот вопрос. Что-то надо придумать. Может быть, эту Катю знает Верина сестра Нина? И когда Петя ее найдет... Нет, нельзя ждать. У Пети задача потрудней моей. И я могу найти Катю даже раньше и тогда, возможно, помогу Пете. Ведь Нина старше Веры всего года на два. Сестры могли учиться в одной школе. Наверняка даже. И Катя... Стоп, стоп. Что-то тут есть...

Я невольно замедляю шаг. Мне очень не хочется сейчас оказаться в метро. Я чувствую, этот переход от тишины и простора пустой, полутемной улицы к свету, шуму, суете метро меня собьет, уведет от чего-то интересного, что вертится у меня в голове. Кажется, можно найти Катю. Кажется, я нащупал к ней путь. Что ж, совсем неплохой план поиска постепенно выстраивается у меня в голове. Да, да, совсем неплохой. Значит, так...

К метро я подхожу с гудящей головой, но довольный.

Ну и денек предстоит мне завтра! Кроме новой поездки в министерство, а также в поликлинику, где лечилась Вера, придется осуществить еще и этот нелегкий поиск неведомой пока Кати. Неужели я завтра найду Катю?

Только бы мне сейчас уснуть побыстрее. Может быть, взять у мамы таблетку? Завтра предстоит трудный день, и надо выспаться.

Но назавтра меня ждет открытие, которое разом переворачивает все мои планы.

Глава III

САМЫЕ РАЗНЫЕ ВСТРЕЧИ, В ТОМ ЧИСЛЕ И ОПАСНЫЕ

Утром мне звонит прямо домой старый мой знакомый Володя Граков. Еще рано, и я только сажусь завтракать, сбегав вниз, к почтовому ящику, за газетами.

Володя работает в одном из отделений милиции города. Он способный и старательный парень, но поразительно невезучий. Володя давно мечтает перейти на работу к нам в отдел, и уже третий раз дело срывается: то одно начальство в чем-то засомневается, то другое вдруг сочтет это нецелесообразным, а то и сам Володя неожиданно схлопочет какое-нибудь замечание, - на нашей работе без этого не бывает, тем более Володя человек инициативный и азартный. И живется Володе трудно. У него давно болеет жена, которую он страшно любит, да еще двое ребят и ни одной бабушки. Володя вечно озабочен поисками продуктов, и на работе, за его столом, всегда сложены какие-нибудь покупки. Ну, и денег у него, конечно, всегда не хватает. Другой на его месте давно бы взвыл и на все махнул рукой. Но Володя обладает редкой жизнестойкостью и оптимизмом. Мне Володя как-то оказал большую услугу в одном деле, и с тех пор я у него в неоплатном долгу. Но видимся мы редко, а уж домой он мне вообще не помню когда звонил.

– Привет, - говорит Володя, - это по твоему делу была вчера ориентировка на женские вещи? Два костюма джерсовых, голубой и коричневый, пальто, туфли, сапожки, кольцо какое-то?

– Да!
– кричу я в ответ.
– Точно! Мое дело! Что ты там разыскал, выкладывай скорей!

Признаться, я меньше всего ожидал пока удачи с этой стороны, ведь ориентировка была отправлена только вчера. И я сгораю от нетерпения узнать, что Володе удалось раскопать. Не будет же он мне зря звонить.

– Ну, выкладывай же, - повторяю я.

А Володя вместо этого начинает разводить церемонии.

– Ты уж извини, что я так рано звоню, - говорит.
– Да еще домой. Но я...

– Кончай, - нетерпеливо обрываю я его.
– Ты что, министру звонишь или послу иностранной державы? Тем более что ты просто так никогда не позвонишь, что, я тебя не знаю? Выкладывай давай.

– Понимаешь, я тут, по-моему, один из двух костюмчиков нашел, - с некоторым сомнением в голосе отвечает Володя.
– Продавали его.

– Где он?