Чтение онлайн

– Поздравляю, - нетерпеливо откликаюсь я на это сообщение.
– Но что из этого следует?

– Следует? А ничего не следует, - хрипит в ответ Сизых.
– Завтра, не ровен час, кран опять поломается, раствор, значит, не привезут, и опять стоп кобыла. Беги, Григорий Трофимович, кричи и ругайся. Вот чего из этого следует. Ты думаешь, я глотку что, простудил? Я ее сорвал... И где я ее сорвал, думаешь, с ребятами своими? С начальством я ее сорвал. Ведь ты гляди, что получается...

Он зажимает шапку между колен и растопыривает левую руку, собираясь, видимо, правой загибать на ней пальцы, пересчитывая свои беды и трудности. При этом лицо его принимает скорбное выражение и морщины, вначале собранные возле рта и вокруг глаз, укрупняются и пролегают уже по красным, задубленным щекам.

– Ладно, - говорю я.
– Верю. Но вы же ко мне, надеюсь, не жаловаться пришли? Все равно помочь я вам не смогу. Свободного крана у меня нет. И раствора тоже.

– Точно, - сокрушенно кивает Сизых.
– Помочь вы не можете. Вот посадить вы меня можете, когда я липовые процентовки выводить буду.

– Вот и не выводите.

– А что делать? Ты сообрази...
– Мой собеседник начинает не на шутку распаляться: - Ты им попробуй не выведи зарплату. Да они завтра же разбегутся. И правильно сделают. Они, что ли, виноваты, что кран стоит, что раствора нет? А люди, дорогой товарищ, всюду у нас нужны. Тем более строители. Так что, я один буду тот гараж строить, будь он неладен?! Да по мне пропади он пропадом. Людей только жалко, ей-богу. Сколько они его ждут. А то бы...

Я уже не рад, что ввязался в этот разговор. Сизых так "завелся", что теперь не скоро остановится. Поэтому я принимаю решительные меры.

– Вот что, - сухо и деловито говорю я.
– Вы извините, но мне пора. У вас какое дело ко мне?

И даже поднимаюсь со стула.

– Погоди, погоди, - спохватывается Сизых и тоже вскакивает.
– Я же зачем пришел? Значит, начали мы сегодня работать-то, кран пошел, раствор; ребята, значит, забегали. Ну, и вот чего нашли. Гляди-ко.

Он торопливо расстегивает пальто и из внутреннего его кармана извлекает продолговатую глянцево-черную сумочку с крупным желтым замком посередине.

В первую секунду я даже не верю своим глазам и машинально переспрашиваю:

– Где, говорите, нашли?

– Да засунули ее, понимаешь, между кирпичами. Ну, где кладка-то у нас началась. Слева. Плиты там еще уложить успели. Представляешь? А угол, значит, из кирпича вывели, и еще кирпич... как бы сказать... там лежит...

Пока Сизых путается в словах, я забираю у него сумочку и дергаю замок. Сумочка не просто открывается, а разваливается гармошкой, и первое, что я вижу, это паспорт. Паспорт! Я достаю его, раскрываю, и на меня смотрит юное лицо, милое, улыбчивое, живое, очень знакомое лицо. Итак, это, оказывается, Топилина Вера Игнатьевна, тысяча девятьсот пятьдесят первого года рождения, жительница Москвы, незамужняя, работает... Ох, нет! И не жительница она уже, и нигде она уже больше не работает... Тем не Менее паспорт сообщает мне домашний адрес Веры и место ее последней работы, в одном из министерств.

– Поехали, - говорю я Седых, захлопывая сумочку.
– Быстро поехали, покажите, где нашли.

Я бегом спускаюсь вниз по лестнице. За спиной гремит сапогами Сизых.

К счастью, дежурная машина на месте.

– Меня только туда, - успокаиваю я дежурного.
– Ждать не надо. Через двадцать минут будет обратно.

Дежурный машет рукой: поезжай, мол.

По дороге я спрашиваю Сизых:

– Вы эту сумочку сами нашли?

– Не. Ребята принесли.

– Кто именно?

– Именно?..
– Он мучительно скребет под шапкой затылок.
– Именно Федька Чуев... а может, Серега. Да вот сейчас приедем и спросим.

Машина наша вскоре тормозит у распахнутых ворот стройплощадки, и колеса слегка заносит в грязном снежном месиве.

Мы направляемся к котловану, откуда, как и вчера, торчит ажурная стрела крана, правда занявшая уже новое положение.

На полпути Сизых неожиданно останавливается, пристально смотрит на высокий земляной отвал и только по одному ему известному признаку определяет:

– Ребят там уже нет, - он кивает в сторону котлована.
– Пошли в вагончик. Выходит, значит, обед у них. Ну, и раствора, конечно, больше не везут, - он вздыхает.
– Звонить надо.

Мы поворачиваем и бредем назад, к воротам, скользя в жидкой грязи и стараясь обходить наиболее глубокие лужи.

Действительно, в вагончике набилось человек пять парней в ватных брюках и телогрейках. Один, устроившись в углу, читает какую-то рассыпающуюся книжонку, остальные за шатким фанерным столом стучат костяшками домино. Тут же стоят вспоротые консервные банки, белые кефирные бутылки, на куске газеты лежат остатки хлеба и колбасная кожура.

– Привет начальству, - говорит один из играющих, не отрывая взгляда от костяшек на столе.

– Федор, - строго окликает его Сизых, - ты эту штуковину нашел, сумку то есть?

– Черненькую-то? Мы с Серегой.

Парень продолжает играть и отвечает небрежно, через плечо.

– Где именно? Выдь, покажи товарищу.

Что-то в интонации бригадира, видимо, настораживает парней. Они прерывают игру и оборачиваются в мою сторону, с любопытством меня разглядывая. Парень, читающий в углу, тоже отрывает глаза от книги.

Во взгляде Федора я кроме любопытства улавливаю еще и некоторую опаску и неприязнь. Он недовольно хмурится.

– Обед у нас...

– Я пойду!
– торопливо восклицает паренек, читавший книжку, и вскакивает с табуретки.

Сизых поясняет мне:

– Это он и есть, Серега, значит.
– И оборачивается к Федору: - А ты форменный дурень, никакой в тебе сознательности нет. Целый день вот так бы и стучал.

– И еще б бутылка, - с насмешливой мечтательностью говорит Федор.

– Утонешь скоро в бутылке.

– И вытрезвитель нынче подорожал, - язвительно добавляет кто-то.
– Одни неприятности от него.

– А уж Катька твоя точно уйдет, - говорит Серега и хлопает Федора по плечу, - прошлый раз еще грозила, когда за зарплатой пришла, помнишь?

– Предложу вакансию, - подхватывает другой парень.
– Такой бабе пропадать никак нельзя.

Видно, Федька пользуется дурной репутацией и дружков у него тут нет.

Мы с Серегой выходим из вагончика, минуем ворота и направляемся к котловану. На этот раз мы не забираемся на высокий земляной отвал, а огибаем его и добираемся до пологого, выложенного неровными бетонными плитами спуска. Идти трудно, ноги разъезжаются в жидкой грязи из снега, воды и глины. В самом котловане к этому прибавляется еще и битый кирпич.

Сергей уверенно пробирается среди наваленных бетонных плит, огибает грузно осевший, словно уснувший кран и в дальнем конце котлована подводит меня к груде кирпича.

– Вот тут мы ее и нашли, - говорит Сергей и смотрит на меня веселыми и любопытными глазами, двумя серыми плошками, освещающими узкое, совсем мальчишечье лицо с нежным золотистым пушком на щеках.

Я внимательно оглядываю место, указанное мне Сергеем. Далековато, однако, оказалась эта сумочка от своей хозяйки. Совершенно очевидно, что при падении девушки в котлован сумка не могла отлететь сюда, для этого ей надо было, кроме всего прочего, перепрыгнуть по пути через кран. Следовательно, кто-то ее сюда забросил, специально забросил, подальше от трупа. А Точнее даже, не забросил, а запрятал, вон туда, в щель между кирпичами. Но при этом оставил в сумочке паспорт, профсоюзный билет, всякие женские пустяки вроде пудреницы и губной помады и даже кошелек, а в нем какая-то Мелочь. Тем самым как будто бы подтверждается версия убийства, а также и тот факт, что ограбления тут не было. И все же полной уверенности у меня по-прежнему нет.