Чтение онлайн

– Судимые? А как же!
– пищит в ответ Эдуард Семенович.
– Само собой, есть. Администрация к ним подходит с особой чуткостью и бдительностью. Как положено. И потому никаких эксцессов с ними не отмечено. Уверяю вас. Я и сам терпелив с ними, как йог, - добавляет он так грустно, что все предыдущее и оптимистичное на этот счет теряет, мне кажется, последнюю достоверность.

– А кто именно у вас такой?
– прошу уточнить я и достаю записную книжку.

– Именно?
– переспрашивает Эдуард Семенович и беспокойно ерзает в своем кресле.
– Одну минуту. Для точности я сейчас приглашу Нину Владиславовну, нашего бухгалтера.

– Почему бухгалтера?
– с недоумением спрашиваю я.

– Ах!
– машет пухлой рукой Зеликовский.
– Молодая женщина, прекрасная память.

– Может быть, все-таки вспомните сами?
– сухо говорю я.
– А уж потом, если потребуется, уточним. Беседа наша все-таки конфиденциальная.

Мне сейчас вовсе не нужна молодая женщина с прекрасной памятью, которая сама будет влезать мне в печенки.

– Конечно, конечно. Пожалуйста, - угодливо пищит Эдуард Семенович, уловив недовольство в моем тоне.
– Значит, так. Ну, во-первых, это Постников Павел.

Я записываю и жду, что он скажет дальше.

– Значит. Постников, это раз...
– мямлит Эдуард Семенович, с тоской поглядывая на дверь.
– Кто же еще?.. Если бы один Постников... Значит, так... Постников...

– Ладно, - снисходительно говорю я.
– Давайте пока остановимся на этом Постникове. Остальных, я надеюсь, потом вспомните. Как он себя ведет, Постников ваш?

Зеликовский заметно приободряется. Глаза его теряют свое тоскливое выражение, взгляд оживляется. Он наклоняется ко мне и многозначительным тоном произносит:

– Внешне он ведет себя вполне сознательно.

– Как это понимать?

– А так. У администрации нет к нему претензий. Пошив отличный. Дамы довольны. Вкус, воображение, линии, - Зеликовский поднимает руки, откинув кисти в стороны, как восточная танцовщица, и даже пытается шевельнуть жирными плечами, изображая особую элегантность покроя.
– Хорошим портным, я вам доложу, надо родиться. В нашем доме моделей мои фасоны - например, шикарное вечернее платье с разрезом на боку, рукав - кимоно с вышивкой и глубокий вырез на спине - это платье получило приз. Его возили в Москву. К сожалению, мало идет. Не развит вкус. Возможно, и дороговато. Я вам сейчас...

– Простите, - прерываю я его.
– О ваших фасонах мы поговорим потом. Вот вы сказали, что Постников внешне ведет себя хорошо. Как это все-таки понимать?

– Как понимать?
– настороженно переспрашивает Эдуард Семенович, и настроение у него заметно портится.
– А понимать надо так, что влезть в него мы не можем. И поручиться тоже. Груб, между прочим. Не услужлив. Дамы народ нервный, требовательный, скандальный. Их наша кипучая жизнь такими делает плюс природа, конечно. Надо с этим считаться? Непременно! Ну, не так она тебе скажет, ну, сердечко свое больное на тебе сорвет, покапризничает, наконец. Дома-то она ведь всем угождает. Ну, а тут ты ей угоди. И все терпи. Допустим, ей сперва хотелось вшивной рукав, а вот теперь реглан. Или еще того хуже возьмем. Сначала - цельнокроенное, а потом ей в головку пришло отрезное. Бывает с ихним полом это? Сколько хочешь...

Больше я уже сдерживать улыбку не могу и спрашиваю:

– А Постников, значит, навстречу не идет?

– Нипочем. Я ему говорю: "Паша, надо быть добрым". А он только недовольно зыркнет на меня и уходит. Между прочим, и общественный долг свой не понимает. Осенью этой ездили, к примеру, на картошку, в колхоз. Все, как один. А он уперся, и ни в какую. Я ему говорю: "Ты смотри, научные работники и те едут. Юристы, я очень извиняюсь, тоже едут. А ты?" - "А я, говорит, болен. У меня язва" - "Ну, и что, говорю? У всех какая-нибудь язва. А нам лицо коллектива надо показать". Не понимает. Он болен! Как будто я, например, не болен. А поехал. Хотя потом и бюллетенил, и страдал.

На отечном лице Эдуарда Семеновича отражается целая гамма чувств, тут и страдание, и стыд, и беспокойство, и деловая озабоченность, но над всем этим преобладает некое опасение. Это последнее чувство, вероятно, имеет отношение к моему визиту. Я его, конечно, понимаю. К сожалению, по приятным поводам работники милиции чаще всего не являются. А Зеликовский чувствует себя ответственным за целый коллектив очень разных людей. Человек он, мне кажется, добрый, совестливый и работу свою любит. Ну и конечно же он хочет жить спокойно. Это тоже понятно.

– Словом, - говорю, - этот Постников причиняет вам немало хлопот, так я понимаю?

– Не говорите, - шумно вздыхает Эдуард Семенович, - До тюрьмы сорванцом был и после таким остался. Я же его помню. Мать у нас уже сколько лет работает, швея. Последние слезы из-за него льет. Смотреть на нее больно, на Ольгу Гавриловну.

– Значит, выходит, что у матери к нему претензии есть, а у администрации нет?
– строго спрашиваю я.

Но Эдуард Семенович, видимо, что-то улавливает в моем тоне и кроме строгости. На лице его снова проступает тревога.

– Ах, господи! Я же вам совершенно официально заявляю, - для убедительности он протягивает руки и мелко трясет ими передо мной, словно заклиная в чем-то.
– Есть претензии, есть! Да вот вам пример, если угодно. С месяц назад приносит заявление: неделю за свой счет. Это в конце года! "Зачем тебе неделя?" - спрашиваю. "В Москву, говорит, надо, по личным делам".
– "Какие, говорю, могут быть личные дела, когда конец года у нас?" Но вижу, он сам не свой. "Не дадите, говорит, так уеду". И я вижу: уедет. Убьет меня и уедет. Ну что делать? Пришлось дать.

– Это когда же было?
– равнодушно спрашиваю я, так равнодушно, что, по-моему, любой человек должен от такого равнодушия насторожиться. Это я, правда, уже потом сообразил. Но Эдуард Семенович, к счастью, моего волнения не замечает, он и сам достаточно взволнован.

– Когда это было?
– пискливо переспрашивает он. У многих людей такая манера: сначала переспросить, прежде чем ответить.
– Сейчас скажу точно. Один момент.

Он с усилием наклоняется, открывает тумбочку стола, выдвигает ящик и достает оттуда тетрадку. Полистав ее своими толстыми пальцами и заодно немного отдышавшись, он находит нужную запись и читает, водя пальцем по строчке:

– Вот, пожалуйста. Уехал десятого прошлого месяца, то есть ноября. Вернулся и вышел на работу пятнадцатого.

Я на секунду даже задерживаю дыхание, чтобы не выдать себя. Ведь убийство Веры произошло двенадцатого...

– Какой же он вернулся из этой поездки, не обратили внимания? откашлявшись, спрашиваю я.

– Ну да. Ну да, - кивает Эдуард Семенович.
– Представьте себе, сразу обратил внимание. Да и все обратили внимание. Просто нельзя было не обратить. Он же сам не свой приехал.