Чтение онлайн

– А мать?
– резко спрашиваю я.

– У нее, бедной, одна только: слезы, - шумно, со свистам вздыхает Эдуард Семенович.
– Вот слез стало больше. Это я вам точно могу сказать.

– Тогда вот что, - подумав, говорю я.
– Об остальных мы с вами поговорим позже. Сначала попробуем тут разобраться. Ольга Гавриловна сейчас на работе?

– А как же? Конечно.

– А Павел?

– Не вышел!
– тонко и возмущенно восклицает Зеликовский.
– Не вышел на работу, и все! Почему - неизвестно. И мать не знает. Вот, пожалуйста.

– Та-ак...
– киваю я и секунду пристально и молча смотрю в небольшое, подернутое ледком окно, кое-что прикидывая в уме, и, решившись, говорю: - К вам просьба, Эдуард Семенович. Попросите Ольгу Гавриловну сюда или в другое место, где нам не помешают. Я с ней побеседовать хочу.

– Ради бога, ради бога...
– суетливо восклицает Зеликовский, с трудом вырывая свое грузное тело из кресла.
– Позову. Сюда. Вы сидите. Фу!..

Он, сопя, поднимается наконец на ноги и выплывает из кабинета.

Через минуту в дверь раздается негромкий стук. Я встаю, открываю ее и вижу на пороге высокую, костлявую женщину в синем халате, седые волосы собраны в небрежный пучок на затылке, лицо суровое, замкнутое, с плотно сжатыми губами, и глубоко запавшие, в темных обводах глаза. Ох, сколько же пережила на своем веку эта женщина! И совсем не осталось в ней, мне кажется, мягкости, душевности и теплоты.

– Заходите, Ольга Гавриловна, присаживайтесь, - говорю я, указывая на стул возле небольшого круглого столика в углу кабинета, где лежит несколько пестрых журналов мод.

Она молча кивает мне и опускается на стул. Большие, в темных трещинах руки, сцепившись, ложатся на колени.

Я не сразу приступаю к разговору. Это ведь совсем не просто. Очень много зависит от первых слов, от верно найденной интонации. А с Ольгой Гавриловной, я чувствую, от этого будет зависеть все. Но и затягивать молчание тоже нельзя.

– Мне надо с вами посоветоваться насчет Павла, Ольга Гавриловна, говорю наконец я.
– Вам, наверное, Эдуард Семенович уже сказал, кто я.

Она снова кивает, не проронив ни слова и не поднимая на меня глаза. Тяжелые, со вздутыми венами руки по-прежнему покоятся на сдвинутых коленях. Я никак не могу заставить себя не смотреть на них.

Но тут я вдруг замечаю, как по сухим, морщинистым щекам женщины начинают катиться слезы. Она не шевелится, не вытирает их, даже не всхлипывает. Она сидит молча, опустив седую голову, словно окаменев, и только катятся и катятся слезы по желтому, будто неживому лицу и капают на халат. Я еще никогда не видел, чтобы так плакали. Мне кажется, это какой-то предел горя, вершина отчаяния, что сильнее уже человек страдать не может.

И мне становится не по себе. Я подаюсь вперед и невольно провожу рукой но ее руке:

– Что с вами, Ольга Гавриловна?

Она еще некоторое время молча и неподвижно сидит, не отвечая мне и, кажется, даже не замечая меня, потом с усилием расклеивает сухие губы и еле слышно произносит:

– Нет у меня Павла...

– Ну, как же так - нет?
– возражаю я.
– Ведь еще утром был. Куда он пошел-то сегодня?

– Не знаю, - она качает головой.
– Пес зашел за ним утром и увел.

– Пес?

– Ну да...

И я догадываюсь, что это кличка.

– Куда увел?

– Есть у них одно место. Я подглядела.

– А зачем увел?

– Чего-то, значит, над Пашкой задумали.

– Что ж, вы полагаете, его уже и в живых нет, что ли?

Я заставляю себя усмехнуться.

Но на самом деле мне не до смеха. Я знаю, чем кончаются порой такие истории.

– Уж я-то зараз поняла...
– еле слышно произносит Ольга Гавриловна.

– А может, Павел с ними чего-то задумал?
– на всякий случай спрашиваю я.
– Ведь дружки они старые.

– Были дружки...

– Ольга Гавриловна, а зачем Павел в Москву ездил?

– Да к Ленке, сказал. К сестре. Проведать.

– Давно собирался?

– Давно... Да вот Ленка потом звонила. Обижалась. Уехал и не простился даже.

– Не простился? Как же так?

– А вот так. Разве у него чего узнаешь? Как туча вернулся. Тогда и сказал: "Не жить мне больше". Вот я каждый день и тряслась. И ждала. Ну, а сегодня, значит, Пес за ним и пришел...

Все это она говорит таким безжизненным, тупым, каким-то угасшим тоном, словно давно все перегорело у нее в душе и сил больше никаких уже нет, чтобы вынести все, что на нее навалилось.

А я думаю о последней поездке Павла в Москву. Конечно же он не к сестре, а к Вере ездил. И когда случилась беда, а если называть своими словами, то преступление, он кинулся обратно, домой, и ему было не до прощания с сестрой. А ехал он, наверное, для решительного объяснения с Верой.

– Скажите, - обращаюсь я к Ольге Гавриловне, - вы не обратили внимание, Павел получал письма из Москвы?

– Получал...

Она вдруг поднимает голову и с нескрываемой тревогой, пытливо смотрит мне в глаза.

– Неужто там... что случилось?..
– шепчет Ольга Гавриловна, и ее пальцы снова судорожно сцепляются на коленях, как бывает, когда человек готовится ощутить сильную боль.

И это ожидание боли вдруг передается и мне. Я тоже незаметно для себя понижаю голос и с беспокойством спрашиваю:

– С кем?.. С кем могло там что-то случиться?

Но тут взгляд Ольги Гавриловны внезапно гаснет, она опускает голову.

– Почем я знаю...
– прежним тусклым, безжизненным голосом произносит она.

И я с необычайной ясностью вдруг ощущаю, что эта женщина что-то недоговаривает и чего-то боится. Неужели она знает, что произошло в Москве? Знает и молчит? Невероятно! Впрочем... Это же ее сын. Которого она уже раз теряла. Который бежал и попался... Уголовник Пашка-псих... Которого Вера...

Я чувствую, что все больше запутываюсь, что уже не верю себе, своим впечатлениям, своим чувствам и своим выводам. Мне все время чего-то не хватает. Чего же мне не хватает?

– Расстроенный, значит, вернулся?
– спрашиваю я почти машинально, занятый своими мыслями.