Чтение онлайн

Он, как родной отец, заботился о молодом Чайковском, которого считал своим подопечным. Он поселил его в своей квартире и подарил ему несколько поношенных вещей: тяжелую меховую шубу и костюм, некогда забытый у него скрипачом-виртуозом. Костюм был Чайковскому несколько велик, но, по всеобщему мнению, придавал ему солидный вид. Николай был приветлив и всегда готов прийти на помощь: в отличие от своего угрюмого, высокомерного, избалованного славой брата он был добрейшим и простейшим человеком. Разумеется, и он не был лишен раздражающих качеств: он был шумным, несговорчивым, очень педантичным и любил вмешиваться в дела своих друзей, особенно своего подопечного Чайковского. Петр Ильич любил его и испытывал по отношению к нему глубокую благодарность, и все же он с облегчением вздохнул, когда спустя годы сумел снять отдельную квартиру и освободиться от своего благодетеля, своей «няни» Николая.

В Москве у него появился круг хороших знакомых, и Петру Ильичу, который боялся одиночества, в то же время считая его единственным приемлемым образом существования, редко приходилось бывать одному. Кроме Николая и старого доброго Лароша у него появился Петр Юргенсон, открывший тогда небольшой музыкальный магазин в Москве, трудившийся не покладая рук, ставший впоследствии самым крупным музыкальным издателем России и самым горячим пропагандистом Чайковского; Николай Кашкин, профессор консерватории, превосходный пианист и музыкальный критик, у которого была молодая жена и гостеприимный дом. И наконец, у него был Константин Карлович Альбрехт, инспектор консерватории, правая рука Николая Рубинштейна, тоже женатый, тихий, скромный, несколько чудаковатый человек. Петр Ильич частенько у него столовался, поскольку Альбрехт был человеком бедным и таким образом можно было оказать ему материальную помощь. Константин Карлович интересовался буквально всем на свете: геологией, ботаникой, астрономией и политикой. Он был коллекционером насекомых и изобретателем. К сожалению, аппараты, которые он изобретал по нескольку штук в год, не находили применения. Его взгляды в области музыки были радикальными: по его мнению, музыка вообще начиналась с позднего Бетховена, Вагнера и Листа. В политике же он был непримиримым реакционером и по нескольку раз в день оплакивал отмену крепостного права и терпимость правительства по отношению к нигилистам. За скромными обедами в квартире Альбрехта, где всегда пахло пыльными старыми книгами и капустой, велись бесчисленные дискуссии.

Все они были добрыми и порядочными людьми, Петр Ильич к ним всем хорошо относился, и все они в свою очередь любили и ценили его, верили в его талант, хвалили его доброе сердце. Несмотря на это, он часто чувствовал себя в их дружелюбном обществе несказанно одиноким, и ему вдруг хотелось немедленно оказаться где-нибудь — лучше всего нигде, — только не здесь.

Меньше всего он ощущал свое одиночество в обществе своих братьев-близнецов Анатолия и Модеста или сестры Саши. Они несли в себе частицу того покоя, который он когда-то испытывал рядом со своей любимой Фанни или строгой красавицей маменькой. Он вел переписку с юными Толей и Модей и каждое лето встречался с ними. С сестрой Сашей он тоже переписывался и иногда гостил у нее в Каменке под Киевом, где она жила с мужем, господином Давыдовым. Любимой сестре он доверял свои терзания, надежды, поражения и свою глубокую сердечную тоску.

А тосковал он постоянно. Спасаясь от страданий, он уходил в работу, но и работа была своего рода страданием, будучи одновременно и утешением. Когда он писал свою первую симфонию, он думал, что умрет от тоски. Он почти не спал, лежал без сна, терзаемый страхом. У него появились галлюцинации, темнота наполнялась резкими звуками, яркими красками и отвратительными образами. Пришлось обратиться к врачу, который заключил, что Чайковский «находится на грани сумасшествия». Когда симфония (поистине рожденная в муках!) была готова, она оказалась посредственной. Антон Рубинштейн нашел ее неудачной. Для начала публике были представлены только две средние части. Успех был скромный.

Тогда же и состоялось взволновавшее его, но оставшееся меланхолически бесплодным знакомство с очень знаменитой тогда в Москве певицей Дезире Арто. Сколько же лет прошло между этой бессмысленной «помолвкой» и злополучным, позорным браком с несчастной Антониной Ивановной? Сколько? Восемь или девять ускользнувших лет? Какой смысл их считать?

Однако годы эти не были растрачены впустую, они были наполнены работой. Одно за другим были написаны первые симфонические произведения: «Фатум» и «Ромео и Джульетта», первый скрипичный квартет ре-мажор и первые оперы: «Воевода», «Ундина» и «Опричник», а затем Вторая и Третья симфонии, оркестровая фантазия «Буря», балет «Лебединое озеро», фортепианный концерт си-бемоль, квартет номер два и три, первый из которых вместе с фортепианным концертом принес композитору известность за рубежом. В основном — так думал сам страдалец — это были произведения посредственные, скорее даже неудачные, не отвечающие высокому своему предназначению. Возможно, попадались среди всей этой посредственной музыки несколько мелодий, несколько отдельных фрагментов, имеющих ценность… Для кого? Ну конечно же, для Него, ничего не оплакивающего и ни над чем не насмехающегося, а наблюдающего и прислушивающегося, с устрашающим терпением дожидающегося воплощения истины этой жалкой жизни.

Настало время больших премьер, сопровождаемых позором (поскольку произведение не находило должного отклика, совершенно независимо от того, понравилось оно публике и прессе или нет), а после мучительных премьер — бегство за границу, чтобы «оказаться где угодно, только не здесь». К тому времени Петр Ильич уже мог позволить себе эти спонтанные и меланхолические поездки, его произведения приносили доход. Ездил он большей частью не один, а в компании одного из своих приятелей (например, издателя Юргенсона) или одного из учеников (его нередко сопровождал юный Константин Шиловский, и были в этих поездках моменты, которые можно было назвать почти счастливыми), а если позволяли обстоятельства (хотя обстоятельства этого обычно не позволяли), то в сопровождении молодого слуги. Он изъездил континент вдоль и поперек: Берлин, Париж, Ницца, Вена, Швейцария, Италия и богемские курорты, а в промежутке — пребывание в Петербурге и недели, приятно проведенные в Каменке у Саши. Обычно он в поездках чувствовал себя не намного лучше, чем дома, ведь поскольку он теперь был «где угодно, только не здесь», то «здесь» вдруг оказывалось этим самым «где угодно». Закон, от которого он пытался спастись бегством, — закон его собственной жизни — продолжал беспощадно преследовать его, где бы он ни скрывался.

Но как мог он дойти до такого плачевного состояния, что ввязался в эту злосчастную историю с бедной Антониной? Как мог он поступить так безвольно и так глупо? Его охватывал стыд при одной только мысли об этом. Если еще можно допустить, что он вообразил себе, что влюблен в гениальную и знаменитую Дезире, то уж Антонину, жалкую Антонину он точно не любил, ни на минуту сам в это не верил и, между прочим, никогда этого не утверждал. Он ее никогда не любил, и она прекрасно знала, что он к ней безразличен. И все-таки он на ней женился и прожил с ней, якобы как с супругой, несколько кошмарных недель.

Антонина Ивановна Милюкова была умеренно талантливой, умеренно привлекательной и очень умеренно образованной студенткой Московской консерватории. Она не считалась ни особенно уродливой или глупой, ни особенно привлекательной, у нее был своенравный характер, крупные ноги, водянистые глаза и скошенный подбородок. В Московской консерватории многие дамы вздыхали по преподавателю и композитору Чайковскому, они называли его «Петр Великий», что самому композитору казалось крайне неуместным, нелепым и неловким, и при одной мысли об этом он краснел. У своенравной Антонины эти воздыхания переросли в болезненный каприз, навязчивую идею. Это забытое богом существо вбило себе в голову, что Петр Ильич — большая любовь ее жизни. Она писала ему взволнованные письма, угрожала покончить с собой, если он сейчас же не придет к ней в квартиру. Он сжалился и решил навестить бедняжку, и она тут же со слезами бросилась ему на шею. Напрасно он пытался устрашить ее перечислением всех своих недостатков. Она вбила себе в голову, что только с ним будет счастлива. Он согласился на помолвку с ней из жалости и, может быть, еще потому, что не желал больше быть один и надеялся, что она станет ему добрым, ненавязчивым спутником, верным и непритязательным, как собака. Чайковский женился. Друзья были в ужасе.

Все это было неописуемо позорно, начиная со скромного, совершенно лишенного торжественности венчания 6 июля 1877 года в церкви Святого Георгия в Москве (брат Модест и молодой Котек выступали в роли свидетелей), последующей мучительной свадебной поездки в Петербург (Антонина имела наглость спросить: «Ты счастлив, мой дорогой?») и первого совместного выхода в свет (они были приглашены на ужин к Юргенсону в узком кругу друзей) и заканчивая переездом в московскую квартиру, которую госпожа Чайковская содержала в безукоризненной чистоте, но обставила совершенно безвкусно. Тут, собственно, и должна была начаться семейная жизнь, но это было категорически невыносимо!

Обычное стремление Петра Ильича «быть где угодно, только не здесь», не в этой ситуации приняло такой размах, что он решил спровоцировать Бога и посмотреть, не хочет ли тот его смерти. В этом матушка подала ему наглядный пример, а матушку нужно слушаться. Ночью он поспешил к Москве-реке (а дело было осенью, и ночи стояли холодные) и прямо в одежде по грудь зашел в ледяную воду. Ощущение было крайне неприятное. Зуб на зуб не попадал от холода. Он надеялся заработать воспаление легких и тихо от него скончаться. Воспаления легких не получилось, он отделался простудой, так что мерз совершенно напрасно.

Поскольку Бог провокации не поддался, ему пришлось самому искать выход из сложившегося положения. После двух с половиной месяцев «супружеской жизни», часть которой он провел отдельно от своей «злосчастной» в Каменке, он велел Модесту срочно вызвать его в Петербург телеграммой. Он взял отпуск в консерватории и уехал с твердым намерением, никогда больше не видеть Антонину. В Петербурге у него случился нервный срыв. Сначала он кричал и бушевал, потом пролежал сорок восемь часов без сознания в гостиничном номере. Он не вынес всего позора, всей горькой неловкости своего положения: нервный срыв был последним выходом из неконтролируемой ситуации. Испуганная, пришедшая в замешательство Антонина дала безоговорочное согласие на развод. В сопровождении брата Анатолия Петр отправился на Женевское озеро.