Чтение онлайн

Сестра Петра Ильича Чайковского Александра Давыдова была нездорова. Мнения врачей о характере и причинах ее заболевания резко расходились. Она таяла на глазах. Она кашляла, худела и слабела. Один врач был уверен, что это легочный недуг; другой считал кашель побочным явлением и утверждал, что недомогание происходит от желудка; третий обвинял почки. Самой Александре диагноз был совершенно безразличен. Пыталась ли она вообще побороть эту безымянную болезнь? Она молилась. Однако, поскольку молилась она молча, никто так и не узнал, с какими просьбами, требованиями и пожеланиями она обращалась к Богу. Мир живых и здоровых остался в полном неведении о ее переговорах со Всевышним. Часами пролеживала она, сложив для молитвы руки и уставившись вверх глубоко запавшими глазами, взгляд которых приобрел болезненный и отрешенный блеск. Она не меняла своего положения и не переводила взгляда, когда к ней подходил кто-то из членов семьи или из прислуги. Только когда над ней склонялся Владимир, она слегка приподнимала руку в едва уловимом приветственном жесте или улыбалась. Владимир был ее любимцем.

Она не проявляла практически никакого интереса к болезни Веры, своей младшей дочери. Когда доктор или супруг приносили ей вести о состоянии бедной девочки, болеющей в противоположном крыле большого дома, выражение лица Александры становилось озлобленным и отчужденным. Она как будто бы ревновала к маленькой больной. Может быть, ей казалось, что дочь отнимает у нее часть того драгоценного внимания и уважительного отношения, которое здоровые уделяют больным. А может быть, ребенок, по ее мнению, легче и стремительнее приближался к забвению, чем сама Александра, у которой так много времени уходило на переговоры с Богом. Маленькая Вера заболела позднее матери, но прыткая юность быстро догнала медлительную зрелость, с легкостью перегнала ее и оставила позади. Маленькая Вера достигла загадочной и желанной цели, в то время как Саша все еще мучила себя сложными молитвами. Господин Давыдов прикрыл своей дочери глаза. Владимир, рыдая, бросился на худое, безжизненное тельце. Доктор почтительно стоял в стороне. Когда не покидающей постели Александре сообщили о смерти дочери, она сначала озлобленно молчала, потом подняла сложенные для молитвы руки.

В остальном ее состояние не менялось — не наблюдалось ни улучшений, ни ухудшений. Если она (чего никто в точности не знал) втайне боролась со смертью, то упорство ее противостояния заслуживало восхищения. Если же она, как временами подозревали ее муж и дети, желала смерти, то смерть играла с ней в очень жестокую игру. Она не приближалась к ней и не отдалялась, она дразнила ее и глумилась над ней, оставаясь в поле зрения, маня своими темными чарами, но, когда Саша протягивала к ней руку, смерть ускользала, как мимолетная тень.

— Я поражаюсь маменьке, она не теряет терпения, — говорил Владимир, ее сын, которому она изредка улыбалась.

Восемнадцатилетний Владимир был чрезвычайно приятным юношей, не по годам серьезным и толковым. Возможно, он изменился под влиянием тесного общения с больной матерью. Пока Александра была здорова, именно он, ее любимец, был самым беспечным и веселым. Этот веселый маленький мальчик превратился теперь в рослого, худощавого юношу. В школе его любили, да и дамы, вхожие в дом Давыдовых, не оставались равнодушными к его обаянию. Некоторые из них принимались с ним кокетничать, на что он с умелой галантностью отвечал приветливыми, почти нежными взглядами своих широких темно-синих глаз, склонялся, чтобы поцеловать ручку, зачастую сопровождая взгляды и поцелуи короткими, насмешливыми комментариями.

Язык у него был подвешен хорошо, это признавали и дамы, и учителя, и школьные приятели. Из его подвижного, красивого рта, обнажающего здоровые белые зубы, слова вылетали торопливо и в безукоризненной последовательности. Кроме этой не всегда содержательной, но неизменно изящной болтовни его отличала улыбка, которая казалась одновременно легкомысленной и печальной. Именно это сочетание ветрености и меланхолии и характеризовало его нрав, наделяя его тем самым обаянием, которому не могли противостоять ни приятели, ни профессора, ни дамы.

Его гладкий, белый, выпуклый лоб и строгая линия густых черных бровей над темными, большими глазами как будто свидетельствовали о трогательном раннем жизненном опыте, о столкновении с трудной и горькой стороной жизни. Но рот его, так беззаботно болтающий и смеющийся, выдавал его юный возраст. Губы его были влажными, подвижными и чувственными. Легкомысленная болтовня его противоречила печальному выражению глаз.

Гладкий высокий лоб был обрамлен волнистыми каштановыми волосами. Изящная голова возвышалась на несколько длинноватой шее, которая в свою очередь покоилась на узких и немного сутулых плечах. Владимир, угловато-изящный паж, передвигался на длинных и тонких ногах с нелепым и величавым достоинством птицы страуса. Серьезно-насмешливую болтовню свою он сопровождал неловкими и в то же время грациозными жестами, которые подчеркивали красоту его тонких, изящных рук. Бросались в глаза и его маленькие, безукоризненной формы уши. Как две нежные и хрупкие раковины, они выглядывали из-под густых темных волос.

Юный Владимир отличался любовью к прекрасному и пытливым умом. Он много читал и с удовольствием обсуждал книги с приятелями или со взрослыми. Он разбирался не только в русской, но отчасти и в классической, и в современной французской и немецкой литературе. Он был знаком с большинством популярных изданий, в некоторых случаях даже с оригиналами научных трудов, теории которых в то время были основной темой дискуссий в образованных кругах. В разговоре он любил цитировать Дарвина, Маркса и Гегеля. Он интересовался как общественными вопросами, так и вопросами эстетическими, мог поддержать разговор и о нигилистах, и о программной музыке, был знаком с историей искусств, играл на фортепиано и немного рисовал.

Разумеется, он был поклонником Вагнера. Это не мешало ему восхищаться классиками русской музыки, прежде всего Глинкой и «Могучей кучкой» во главе с Римским-Корсаковым. Это не мешало ему считать своего знаменитого родственника Петра Ильича Чайковского важнейшей для русской музыки фигурой и величайшим композитором своего времени.

В последние свои приезды в Каменку знаменитый родственник Петр Ильич Чайковский привечал и баловал своего племянника Владимира, что было единогласно отмечено в кругу семьи. Раньше, когда Александра еще была здорова, а Владимир был маленьким шаловливым мальчиком, Петр Ильич мало внимания уделял детям вообще и Владимиру в частности. Иногда, с рассеянной нежностью поглаживая его густые кудри, Чайковский говорил: «Маленький Владимир, и что же из тебя выйдет?» В основном же его можно было увидеть сидящим или прогуливающимся в обществе любимой сестры Саши. Ему нужно было о многом ей поведать. Их беседы были бесконечны. Предметом этих бесед были печали, затруднения, страхи, приключения и надежды, которыми была наполнена богатая событиями, горькая и сумбурная жизнь Петра Ильича. Александра, которой любовь к брату прибавляла мудрости, а родство — сочувственного понимания, внимала его покаяниям и жалобам, планам, расчетам и излияниям чувств.

Это было давно. Теперь времена долгих бесед с сестрой Сашей остались в прошлом. У больной не было ни сил, ни желания выслушивать исповеди других. Теперь существовали только две действительно интересующие ее вещи, тесно связанные между собой: ее болезнь и ее затянувшийся, противоречивый и трогательный диалог с Богом. По отношению к брату, как, впрочем, и по отношению ко всем остальным, за исключением Владимира, она была озлобленно-рассеянна, и ничто не могло разрушить барьера отчужденности — ни ласки, ни угрозы.

Господин Давыдов был человеком деловым, чуждым всему возвышенному и прекрасному. Из троих сыновей, простоватый старший и неказистый младший не представляли для Петра Ильича особого интереса. Сердце его выбрало в любимцы Сашиного среднего сына Владимира, высокорослого, толкового, печально-легкомысленного пажа.

В последний свой приезд в Каменку Чайковский вел продолжительные беседы со своим любимым племянником. Позднее Владимир с гордостью рассказывал, что Петр Ильич посвятил его во все свои музыкальные планы и даже сыграл ему на рояле отрывки различных новых мелодий. От племянника, которого он именовал Бобом, Петр Ильич в свою очередь ожидал подробных отчетов об учебе, обязанностях и развлечениях, а сам рассказывал ему о своих поездках, о жизни в больших городах Западной Европы, делился детскими воспоминаниями. Он обожал делиться с Владимиром воспоминаниями, которые, казалось, оживали, свежели и молодели в присутствии такого внимательного, любознательного и восторженного слушателя. Разговорчивый Владимир был еще и хорошим слушателем. Его красивый, подвижный рот был наделен даром речи, а его чуткие, прелестной формы уши — умением слушать. Впрочем, юноша и стареющий композитор проводили время не только в беседах: они играли в мяч, разгадывали шарады, много смеялись и беззлобно шутили.

Ha прощание знаменитый родственник впервые обнял своего любимого племянника и поцеловал его в лоб. Это было началом крепкой дружбы.

Для молодого Владимира Петр Ильич был одновременно загадочным и близким. Ему казалось невероятным, что его современник, к тому же близкий родственник, так знаменит, что относится к «великим», о которых в книгах пишут: «полон неисчерпаемой творческой энергии, поддерживает таинственную и магическую связь с демоном, открывающим ему доступ к источникам райской музыки, к мелодиям, которые так называемому гению остается только донести до слуха пораженного человечества». На самом деле, как можно не поражаться этому необъяснимому, запутанному, блаженному процессу? Таким образом, Петр Ильич, с одной стороны, был для юного племянника загадочным незнакомцем, с другой же стороны, юноше казалось, что он прекрасно понимает всю человеческую натуру своего знаменитого дядюшки. Племяннику были очень хорошо понятны его неуверенность в себе, часто оборачивающаяся вспыльчивой гордостью, его раздражительность, его беспокойство, его подавленность. Ему казалось, что он понимает и его юмор с неизменной примесью меланхолии, и склонность к почти ребяческому, необузданному веселью. Безграничная доброта Петра Ильича по отношению к людям, его потребность помочь всем и каждому, даже самым ничтожным и чужим, совсем не вязались с его болезненной боязнью людей. Это противоречие нисколько не удивляло юного Владимира, напротив, ему казалось, что именно эти противоречивые черты характера и подтверждают не только кровное, но и духовное его родство с великим, знаменитым, трогательным дядюшкой Петром Ильичом. Несмотря на юный возраст, племяннику уже были знакомы и необъяснимый страх, и подавленное состояние духа, и ненависть по отношению ко всему человечеству, и ощущение собственной неполноценности. При этом и он был одержим острым стремлением угождать людям, завоевывать их сердца любезностью и обходительностью. Конечно, у племянника все эти черты были выражены менее резко и не внушали такого беспокойства, как бурный характер самого Петра Ильича. Молодость и подвижное изящество пажа-переростка обладали чудесной способностью сглаживать противоречивость его характера, смягчать контрасты, превращать сомнения и терзания в грациозное достоинство. Юные губы его расплывались в улыбке, темные глаза излучали одновременно тоску и беспечность, тонкие, длинные руки сопровождали его речь немного неловкими, пылкими жестами, высокий чистый лоб его, прелестно обрамленный темными локонами, еще не носил следов демонических прикосновений.