Чтение онлайн

А еще в местах, ныне занимаемых только каменным крошевом и песком пустыни, в разные времена, отдаленные от нас многими и многими годами, жили и другие люди, промышлявшие скотоводством и не знавшие орудий для возделывания земли потому, что природа щедро дарила им свои плоды и осуществление жизни не требовало от них полной отдачи сил и времени на работу в поле в погоне за скудным урожаем. Люди эти пользовались благодатью, на которую во время оно природа была особенно щедра, ведь на месте нынешних мелководных грязных гельт тогда существовали большие и малые озера, густо заросшие тростниками и папирусом, заросли которых давали приют неисчислимому количеству водоплавающей дичи, свирепых кабанов и смертельно опасных для всего живого крокодилов. В те поры не редкостью было встретить в ныне безжизненных и ненаселенных местах семейство-другое самого сатанинского вида зверей, названных по имени одного особо приближенных и возлюбленных из слуг дьявола, а именно - бафометов, коих эллины по непонятной причине стали именовать водяным конем - гиппопотамом, хотя ни единого признака лошади, как то - гривы, изогнутой шеи, стройного стана, копыт или волосяного хвоста, в нем не обнаруживается; впрочем, извращенная логика, наличествующая в сознании этого народа, общеизвестна. По вышеперечисленным обстоятельствам охота и рыбная ловля в те времена были благоприятны и изобильны, а племена, пользовавшиеся богатыми плодами, пребывали в благоденствии, хотя и в некоторой лености и расслабленности. Изрядные заросли сочной травы как бы сами собою подвигли народы, населявшие окружение, на занятие скотоводством, причем скот, который они разводили, был не чета нашим стадам - в нем преимущество занимали крупные горбатые коровы, от которых получались в большом количестве молоко и масло, шкуры, кровь, рога и шерсть, что шло на благо народу, однако богатств не увеличивало, поскольку прибыльная торговля и иное извлечение выгоды тем племенам еще не была известна. И вот, вопреки окружающему изобилию, а может, и вследствие того, различные племена возненавидели друг друга и развязали кровавое смертоубийство себе подобных, хотя и имели в достатке всего и необходимости жестокостью добывать пропитание у них не было никакой. Воистину, человек способен просить у бога вырвать ему один глаз, лишить одной руки или ноги, одного уха или ятра, если господь предлагает соседу дать того же, но вдвое больше. Так вот, руководствуясь исключительно низменными чувствами вроде зависти и ревности, народы эти восстали друг на друга и в скором времени перебили друг друга, в жестокосердии своем не щадя детей и слабых женщин. Не зная рабства и не имея в нем насущной необходимости, ибо щедрая природа и так давала им все потребное без особого напряжения сил и труда, победители истребляли побежденных до последнего человека, разве что иногда оставляя для бездумных сладострастных развлечений некоторых особенно привлекательных женщин, участь которых, тем не менее, была печальной, ведь их красота была средством лишь продлить мучения и несколько отсрочить наступление неизбежной развязки, потому как победители из числа женщин, заметив предпочтение своих мужчин, не оставляли несчастным жертвам жизни на сколько-нибудь значимый срок, а расправлялись с ним самым изощренным и мучительным способом. Впрочем, этот обычай практиковался у всех племен и нет резона возвышать добродетельность одних перед другими. В непродолжительное время люди по большей части истребили друг друга, а жалкие остатки некогда многочисленных родов, избегнувших злой участи, лишившись орудий и иного имущества, обратились в полнейшую дикость. Скитаясь в местности, кишевшей свирепым зверьем, они становились легкой добычею коварного камышового кота или вечно охваченной жаждой убийства рыси, попадали в зловонную зубастую и бездонную пасть крокодила, увлекавшего их под воду на самое дно и пожиравшего кровавую жертву целиком, начиная с головы. Многие и многие были растерзаны бафометами, иные же, сведенные с ума мириадами жалящих насекомых, сами искали погибели в водных просторах и неизбежно ее находили. Но даже отдельные разрозненные люди, в охватившей их безумной ненависти, не старались соединить свои жалкие усилия и тем способом выжить, а продолжали нападать и истреблять друг друга, и вскоре прежде благодатные места обезлюдели совершенно. По прошествии же некоторого времени водные источники иссякли и пустыня воцарилась здесь в своей непреодолимости и бесконечности.

Теперь же в этих местах никакого изобилия нет. Лишь на некоторых скалах кое-где сохранились нанесенные в прежние времена неизвестными народами изображения, рассматривая которые внимательный и пытливый созерцатель, при некотором напряжении прихотливого ума и философических способностей, способен прочесть славную и парадоксальную историю давно прошедших дней, а также постичь человеческое непостоянство, алогичность, вероломство и подверженность самым низменным и диким инстинктам, погубившим великие помыслы и намерения, иначе говоря, наш уважаемый наблюдатель обретет понимание той странной черты человеческого характера, которая именуется не иначе, как глупостью, что, возможно, придаст ему мудрости и силы самому не повторять заблуждения, совершенные другими представителями рода человеческого.

Однако же во время нашего повествования над местами былого изобилия и благолепия палило безжалостное солнце, от невыносимого жара которого даже камень растрескивался, становясь щебнем, труднопроходимым для человека и для караванных животных. Даже ко всему привычные пустынные собаки с великими трудами могли выполнять работу искушенных разведчиков - солнце слепило их зоркие глаза, жар туманил голову и не давал напрягать слух, способный в иное время уловить трепетание крыльев мухи в дальнем отдалении, от испарений разогретого камня и песка они почти полностью утратили нюх, а скорость их бега была обусловлена отнюдь не поисками вероятной опасности - сама почва обжигала лапы и не давала им задержаться на месте ни мига, отчего движения собак стали суетливыми и беспорядочными, что полностью уничтожало полезность их наличия в караване. В застоявшемся перегретом воздухе как будто повисло ожидание какой-то непонятной опасности, ощущаемой и людьми, и животными, причем напряжение окружало нас как будто со всех сторон разом, накрывая караван наподобие огромного медного казана, и избежать этой опасности казалось невозможным.

Мы же с Мудрейшей сошли с некоей каменной возвышенности, которая и не холм, так как недостаточно велика для этого, но и не камень-останец по причине достаточно большого объема и размера. Место сие было невелико весьма и состояло из подобных друг другу образом и размерами каменьев, из них мы разглядели шесть, напоминавших лежащих верблюдов, и подошли к третьему из них, если считать по солнечному движению, или, как называют это направление дикие бородатые берендеи и вотяки, временами нападающие на самые северные границы страны парфов и ашшуров, посолонь.

Этот камень, предназначенный нами к поискам тайного укрытия, по признакам своим - по качеству камня или по цвету его, ничем не отличался от множества других, и лишь его расположение в ряду подобных выделяло его и назначало предметом исследования. А посему мы прежде всего обошли его кругом, что не заняло сколько-нибудь длительного времени, ибо был он невелик весьма. В ближайшем рассмотрении никакого сходства с благородным вьючным животным не усматривалось, камень был таким же, как и множество других того же рода - покатым, не весть каким большим, испещренным глубокими бороздами, коими отмечает поверхность самого твердого вещества смена полудневного жара холодом полуночной пустыни, были на нем и некоторые иные следы в виде отслоившихся во множестве каменных обломков, которым предстояло превратиться в щебень а потом, по прошествии большего времени, и в песок и быть унесенными волею ветра и отложенными в барханы, неспешно путешествующие от одного края пустыни в другой. Камень был изрядно крутобок и взлезть на его вершину, если бы в том была насущная необходимость, стало бы делом нелегким, впрочем, вполне осуществимым. Однако не имелось никаких признаков скрытой поклажи у подножия его, как бы мы не всматривались в следы, знаки и намеки, долженствовавшие указывать на секретное место. Так мы обошли камень раз, и другой, и третий, но не отметили никакой отправной точки для более тщательных поисков. В горячности, свойственной моей юности, я уже предполагал схватить имевшийся при нашем караване заступ и начать раскапывать прилежащие к камню места, в надежде обнаружить там некое указание на тайник, когда Мудрейшая остановила меня взвешенным словом:

– О Элиа, господин мой и владыка народа моего, не стоит растрачивать силы мышцы твоей прежде чем не испытаны все возможности мысли. Помнишь ли слова Бен Ари, сказанные им тебе на смертном одре и его же слова, что я своей слабой памятью передала тебе намедни? В эти словах говорится о третьем камне в караване камней. Сочти же их все!

Я сосчитал камни, которые мы условились именовать "верблюдами" в отличие от "ослов", "собак" и "караванщиков". Их было ровно шесть, как я и раньше знал, и я сказал Мудрейшей:

– Их шесть, о Мудрейшая.

И она промолчала. И, восприняв ее молчание за доказательство глубокой мудрости, я принялся размышлять об этом так:

– В числе сокрыта мудрость, доступная посвященному, но открыть ее не просто, ибо как и всякое прочее таинство, это руководствуется особыми законами, поскольку сочетания четные есть символ постоянства и покоя, а нечетные - есть проекция изменения и движения. Так, единица есть символ одного акта, как состояния в браке, достижения возраста или вхождения во власть или во владение имуществом. Тройка же показывает особые отношения ее носителя с судьбою, ибо три Мойры или три Парки есть вершительницы судеб, и одна прядет нить судьбы, другая ее отмеряет, а третья обрывает, что ни предотвратить, ни изменить не в силе человеческой. Пять суть таинственное число, состоящее в прямой связи с потусторонним миром и сущностями иного порядка, так пентаграмма, обозначающая по мнению одних единство стихий: воды, земли, огня, ветра и пространства или, как любят объяснять иные астрологи, материализующая составные части мироздания: материю, время, пространство, энергию и мудрость, отделенную от физического носителя, или пять чувств - слух, осязание, зрение, вкус и обоняние, или, по мнению многомудрых ханей, ограниченных рабством телесным, обозначает пять главных добродетелей: милосердие, скромность, отвага, справедливость и мудрость. Семерка универсальна для адептов планетарного космизма, потому что они видят на небесах семь планет: Солнце, Луну, Меркурий, Венеру, Марс, Юпитер, Сатурн, а все прочие небесные тела игнорируют. Они же исчисляют семеркою человеческие добродетели, как-то: веру, надежду, благотворительность, воздержание, силу, справедливость и благоразумие, кроме того, семь есть число звезд Большой Медведицы и число звезд почитаемого созвездия Плеяды. Девять есть число духа и число таинства, им исчислен срок созревания плода во чреве матери и девять муз-покровительниц поэзии, искусств и наук.

Четность же есть символика спокойствия и размеренности существования, отчего ее особенно чтят синдские мудрецы, которые заживо отрицают от себя мирские соблазны и взыскуют нирваны. В Хинде утверждают, что двойка правит основами основ и закладывает краеугольные правила, ибо принадлежность человека к одной из двух высших каст, брахманам, или кшатриям и вайшьям, означает их двойное рождение; а миром правят два начала, единых в противоположности - мужское и женское, из которых происходит все остальное в многогранности и бесконечности. Четыре есть число духа, ибо есть четыре великих Будды, предшествовавших Шакья-муни; есть четыре стороны света, и в нем заключено все существующее. Шесть число божественное, сын Шивы был вскормлен шестью звездами созвездия Плеяды и обрел шесть разных лиц, чтобы видеть все, что доступно взору, и то, что недоступно. Восемь число чувственное и сладострастное, ибо в человеке восемь обликов чувства.

Мы же имеем указание мудрого, который сокрыл нечто и стремился сохранить это состояние неизменным. Потому он должен был использовать соответствие числового ряда уготовленному им постоянству, что означает четность. Ведь он взял ориентиром шесть камней, о Мудрейшая, а число шесть есть странное природное число, в коем заключена бесконечность. Известно тебе, что шесть встречается равно в живой природе и в неживой, тогда как семь, которое число многие ошибочно считают за особенное, счастливое и многозначное, таковым вовсе не является. Ведь в самом деле, нет ни цветов о семи лепестках, ни звезд о семи лучах, ни кристаллов, в которых семь граней удостоверивали бы совершенство и гармонию, из чего следует заключить, что число семь есть число совершенно искусственное, порожденное прихотливым человеческим умом в человеческих же целях и уже в силу одного этого никакой особенной силы в нем нету и быть не может. Иное таинство заключено в числе пять, которое тяготеет более к одушевленной, а не к мертвой симметрии. Ибо увидишь ты цветы и листья, и розетки ветвей, и морские звезды, и многие плоды обладают пятью равнозначными частями, или же, по словам мудрых, склоняются к пятеричной симметрии или же пятикратной гармонии. Это число характерно тем, что заключает само в себе симметрию - два элемента справа, один в середине и еще два слева, что придает ему на удивление устойчивое состояние или стабильность. Совсем иное состояние числа шесть, признаки которого отыскиваются во многих местах, предметах и явлениях. Когда пустыня в месяце Амшир пробуждается теплыми ветрами, что обыкновенно происходит в самом конце этого благословенного месяца, и когда в начале месяца Бармахат, в котором у феллахов требуют вторую четверть и одну восьмую часть хараджа, покрывается цветущими тюльпанами, преображающими мир яркой, но краткой красотою, загляни вглубь - каждый цветок из мириадов сложен шестью лепестками, не более и не менее, и в этом состоит его гармоничность. Или обрати свой взор на многих морских тварей, вроде морских ежей, офиур, кальмаров и кораллов, чье членение построено на шести. Но ведь и многие кристаллы благородных камней и металлов гексагональны, что означает наличие у них шести граней, а уж их-то, невзирая на способность к росту, развитию и звучанию в унисон с голосом и мысленными намерениями человека, никак нельзя причислить к сонму одушевленных существ. Взаимное проникновение числа шесть как в живую, так и в мертвую природу определяет его свойство универсальности, а отсутствие центральной части, разделяющей число на равновесные элементы, хотя и является синонимом неустойчивости, в то же время одухотворяет и оживляет его. Шесть есть гармоническое, но неравновесное число, в коем середина как таковая отсутствует и элементы его перемещаются в зависимости от того, с какой стороны их считать. Так, мы считали верблюдов в каменном караване посолонь, потому что это направление более естественно человеческой природе и кажется нам неосознанно естественным. Но ведь счет можно вести и противосолонь! И тогда верблюд с тайной поклажею будет не тот, у которого мы стоим, а соседний!

И мы пошли к другому каменному истукану, и у места, которое можно было бы счесть левым боком, если за голову принять вытянутый камень в одном направлении, под обособленным валуном, тем самым, который был бы доверху наполненным хурджином, если бы верблюд взял, да и ожил, нашли тамгу Бен Ари, почти незаметно высеченную в самом низу камня, как бы в невеликой естественной пещерке, и так искусно, что если бы не знать, что искать и где искать, так и не найти никогда никакого указания на нечто сокрытое здесь. По всей видимости, Бен Ари заведомо вел счет своему схрону противосолонь, дабы запутать нежданного вероломного грабителя, которому достался бы его секрет - невольно подслушанная или извлеченная из тайников души злостными пытками и издевательствами, когда душа открепляется от сознания и утрачивает способность мыслить последовательно и рационально. Воистину, если не разумеешь, то нипочем не откроешь укрытой поклажи, и похищенный секрет окажется бесполезным. И вновь изумился я великой мудрости старейшины, да простит ему всемогущий все его прегрешения!

Найдя же потаенное место, я проявил мудрость, что далеко не всегда удавалось мне проделать в те давно прошедшие времена, и хотя внутри меня били барабаны и звенела зурна от счастия, внешне же этого я никоим образом не проявлял. Склонился я перед Мудрейшей, взял ее иссохшую длань и прижал ее к своему лбу и к своим губам в знаке величайшего смирения и благодарения - О, мать моя, мудрость твоя затмевает яркостию сияние звезд, она совершеннее, нежели серебряный диск луны, она обширнее бескрайней пустыни Кара-Кум, она глубже мирового моря-океана! Не оставляй меня мудростию своей ныне, присно и во веки веков!