Пилигрим
Шрифт:
Я же, в превратностях судьбы пребывая с людьми своими и с имуществом своим, имел мудрость обратиться мысленно к истории царя Соломона и его изумительного перстня, и в минуты самого сурового испытания говорил себе: "И это пройдет", утешение в том находя, и более всего переживал, что рев бури и свист песка не давали мне обратиться с этими же словами к людям моим, поелику услышать меня они не могли. Истинно говорю, ужасные часы пережили мы до той поры, когда показалось нам, что натиск урагана, подобный нападению бесчисленных безжалостных монгольских варварских степняков, супротив которых бессильны и Великие стены, ханями на границах обширного своего государства построенные, и бесконечные пространства северных равнин, и многие сильные армии, и лишения голодом и холодом навеваемые, заметили мы, что ветры ураганные будто бы стали силу свою умеривать, а песок, утратив опору в их бешенстве, пал на землю и затих там замертво, но долго еще в это счастие поверить не могли, опасаясь, как бы заново натиск бури не накликать. Однако же "и это прошло", и в назначенное судьбою время стихия улеглась, но за время буйства урагана наступило время ночное с его беспросветной теменью, так что продолжать движение каравану не имелось никакой возможности, и мы были принуждены обстоятельствами пребывать в том же самом месте, где нас застиг ураган, и практически в том же самом положении в ожидании просветления, и лишь вполголоса переговаривались, так что я мог несколькими словами высказать слова утешения своим людям, хотя и не могу заявить с уверенностью, что все они могли мои слова расслышать и воспринять вследствие пережитого ужаса. Наутро же, едва сумерки рассеялись и стало возможным различить приметы окрест, я приказал готовиться к продолжению пути, ибо меня уже снедало беспокойство за людей, оставленных нами в становище, ведь им-то помощи ждать было неоткого. По воле моей люди стали снимать путы с ослов, развязывать им морды и с возможным тщанием очищать от набившегося песка уши и ноздри животных, готовили хурджины и вьюки, а я наскоро осмотрел состояние собак и нашел его удовлетворительным сообразно обстоятельствам, а также решил осмотреть и лично удостовериться в надлежащей подготовленности людей к дороге. Так, я велел задать ослам весь оставшийся у нас корм, а также разделить остатки пищи между всеми людьми, и вот, когда я ходил меж ними, показалось мне, что людей моих недостает, и я нашел, что женщина Голда отсутствует незнамо где. И я справился у Мудрейшей:
– Скажи мне, где наша Голда и что сталось с нею?
И она отвечала:
– О, Элиа, неведомо мне сие.
И я спрашивал:
– О, Лебана. О, Рахель. О, Рехавия, скажите мне, что сталось с Голдою и какова ее судьба?
И каждая из них говорила:
– Это мне неизвестно, я была занята тем-то и тем-то, а Голды не было рядом со мною.
Тогда же одна из сопровождавших меня девочек, младшая по годам, которую звали Хадейра, подошла ко мне и робко тронула рукав моего одеяния, а когда я обратил взор свой на нее, сказала:
– Господин, во время бури Голда присела подле меня и я слышала ее голос, она возносила молитвы. Она была очень напугана, очень. Она даже не стала говорить со мною. Я укрылась около осла вместе с нашими собаками между хурджинами и видела, как в разгар урагана она поднялась и побежала, гонимая ветром, а куда побежала и по какой причине, я не знаю.
И я благодарил юную Хадейру за ее послушание и благоразумие.
Так вот я счел, что рассудок Голды не вынес испытания стихийным бедствием и окончательно перестал управлять действиями ее, и в один из особенно неблагоприятных моментов тело и душа Голда окончательно разделились и стали поступать каждый по своему, что в конце концов привело к гибели и того, и другого, а в том, что Голда неминуемого погибла, я нимало не сомневался, зная злобный и хищнический неукротимый характер песчаной бури, которая и предусмотрительному, и выносливому, и запасливому опасность страшную представляет, куда уж там совладать с нею неразумной женщине. Что ж, потеря наша была велика, потому что на плечи Голды возложена была изрядная часть житейских обязанностей, которые всякой семье присущи и необходимы, пускай даже всевышний и всемилостивый не счел необходимым наделять ее умом острым и изворотливым, а характером кротким и незлобивым, но кому постичь намерения его! Она была частью народа моего, числом и без того небольшого, частью рода моего, и я скорбел о ее утрате, насколько приличия тому соответствовали. Женщины же, все, как одна, поразились гибели Голды и скорбели о ней так, что не могли ничем более заниматься, что потребовало от меня скорого и настоятельного вмешательства. И я распорядился оставить скорби до поры, когда тому время наступит подходящее, и не медля долее выходить в дорогу, что и было сделано надлежащим способом.
И мы вышли, и шли скорым шагом, насколько это было возможно, потому что нас снедала тревога об оставшихся наших родственниках, а женщины, более всего, испытывали острую необходимость соединиться наконец с оставленными ими под худым призором детьми малыми, что печалило их и заставляло перенапрягать без того невеликие их силы для скорого продвижения к становищу, и мы пребывали в пути весь день, и не сбились с дороги, хотя буря изменила приметы и ориентиры нашего передвижения, и вот, ввечеру того же дня мы подошли к оставленному нами лагерю и узрели печальную картину разрушения и запустения.
Ибо ураган не оставил и сие место, населенное старыми да малыми, силами слабыми и умом неразумными, и застал их почти что врасплох, и накинулся на них терзать аки дикий зверь вепрь, и преуспел в сем. Печальный вид открылся нам - упавший шатер, несколько тел лежащих кто где, погашенный очаг и разбредшиеся без присмотра овцы, и никто не выбежал навстречу нам и не возрадовался нашему возвращению. Мы же, с вершины бархана разруху увидав, все ускоряли наши шаги, покуда не стало никакой возможности прибавить ходу хотя бы на йоту, чтобы селезенка не разорвалась и не умерли мы, и так, в самом скором времени, мы вошли в становище, и были в самое сердце поражены. Не стану описывать горе и ужас, поглотившее нас, а особенно матерей, разлученных со своими малолетними чадами и потерявшими их, ведь тому нет слов в языке людском, ибо превышает оно человеческие возможности и иссушает душу его.
Что же нашли мы, задаешься вопросом ты, о мой благодарный слушатель, и ответствую я тебе: народ мой, малый и без того по известным тебе причинам, сократился еще, и многие души были похищены стихиею и унесены за реку Стикс в подземный мир и преисподнюю. Прежде всего, погибли, застигнутые бурею там, где они обыкновенно пребывание имели, двое старцев наших, разум утративших в бесчисленных годах, ими прожитых - непосредственно около очага, где они снискали тепло и некое пропитание, а сверх того их интерес к жизни уже и не распространялся. Там же, около каменного круга, очаг обозначавшего, заполненного сейчас не горячими угольями, а хладным серым песком, ураганом нанесенным, лежали два скорчившихся тела стариков, с которых песок содрал кожу и одеяния и оставил лишь высушенные наподобие египетских или нубийских мумий оболочки телесные. И с горьким чувством шли мы к шатру, и нашли только четверых детей, все девочки, которым всевышний даровал чудо пережить бурю. Всех же остальных, старуху, на попечении которой оставались они, и женщину в тягостях, так и не разрешившуюся от бремени в перипетиях выпавшей на ее долю судьбы, и младенцев-мальчиков, единственных, кто мог бы составить мне в будущем помощь и заложить основу племени моего, и часть девочек, надежда продолжения рода Джариддин, и многую часть овец, пропитания нам и благосостояния нашего, всех забрал песчаный ураган, оставив нам смерть там, где еще недавно теплилась жизнь.
О горький миг пути, оставляющий за собою одни только могилы близких моих! Неужто время потерь все еще не миновало несчастный гонимый народ мой и судьбе угодно уничтожить всех и каждого Джариддин? Что кроется в этой нескончаемой череде утрат - воля ли вероломного и завистливого человека, или промысел божий, непостижимый и управляемый высшим порядком или неотвратимый безжалостный лик фортуны? Чем народ мой провинился перед вами? В чем его прегрешения? Что могли сотворить из непрощаемого и караемого погибелью младенцы, лишь намедни покинувшие утробу матери и сразу же охваченные жестокостью мира? Чем вызван гнев по отношению к утратившим разум старикам, которых многие уже годы заботило лишь наличие некоего количества потребной им пищи и толики тепла? В чем грехи женщины, отягощенной нерожденным еще плодом, не в том ли, что он был зачат от вероломного супруга, бросившего ее в тягостях на произвол судьбы? Справедливо ли распространять кару не на виновного, а на тех, кто был подле него? Чем запятнали себя малые девочки, что провидению потребовалось уничтожить их невинные тела и души и стереть их с лица земли песчаным смерчем, как если бы они никогда и не существовали? И тогда в чем сокрыта вина старой няньки, все предназначение и смысл жизни которой заключался лишь в том, чтобы пезить младенцев, питать их кашею да менять свивальники? Есть ли глаза у слепой судьбы или она обделена зрением от начала веков и снабжена лишь яростным безумием? Есть ли всевышний над миром и над людьми, и правильно ли называть его всемилостивым, если он способен допустить такое над невинными людьми? И спрошу тебя - а правят ли миром боги, или же все в нем случается по некоему внутреннему закону или же, что вернее, по беззаконию? И если боги существуют и всеведущи, могут ли они не знать допущенной ими неисправимой несправедливости, или же все на свете человеки суть не более, чем фишки в божественных нардах, которые движением божественной длани перемещаются с одного края доски на другой в зависимости от того, что выпадет на безумных костях предназначения, а потом, по прихоти игроков, сбрасываемые с поля и обращаемые во прах и тлен? И чего стоят искренние и горячие слова молитв, обращаемые нами в горние выси, прислушиваются ли к ним, или же цена их не драгоценность духа, а серый и хладный песок тщеты? Всемогущество, совокупно сопряженное с бессмысленностью и усиленное соображениями высшего порядка, оборачивается неизбежно неоправданной невероятной жестокостью, и едва ли способно пробуждать чувства любви и возвышенной веры.
Горе же народа моего неизъяснимо было и неизмеримо, ибо нет таких весов, чтобы горе материи, младенца утратившего, или горе ребенка, оставшегося без родительского попечения по прихоти судьбы, взвешивать. Стоны и плач становище наше разрушенное заполнили, как вода наполняет открытый течению арык, ведь среди нас никого не было, кто бы не понес потери невосполнимой. Одному мне никого из сродственников не довелось в стихии потерять, да лишь по той причине, что и до того я был сиротою и одного близкого имел - старейшину, что меня по обету принял, как своего, и вырастил, и воспитал, но и его я уже потерял. Что сталось с нами? Где утешение найти людям моим? Все мы - путники одной дороги, которая ведет к одному концу, и каждому из нас предстоит один и тот же удел, лишь в разное время, и вот, время близких наших, увы, настало. Сейчас, когда наши возлюбленные входят в царство вечной жизни господа нашего, мы должны помнить, что любовь тоже бессмертна. Без них мы стали одиноки, но продолжаем помнить и любить ушедших и надеемся, что и они, пребывая в неведомом отныне и навсегда, не утратили воспоминаний о жизни среди нас. Нам всем будет не хватать их, но пусть наша любовь осветит им неведомую дорогу.
Погруженные в горестные размышления люди мои по истечении некоторого времени собрались подле меня и пребывали в молчании, я же не спешил суетными словами пытаться залечить открытые раны души и разделял с ними скорбь молча, лишь временами касаясь руки или темени страждущих. И пришлось мне снова вспомнить мудрость прежних дней и сказать себе - Ты не для себя, ты для них; и еще сказать - Жизнь не остановилась на этом месте и в этот час; и я через силу, преодолевая тяжкий груз разочарования и безрадостной апатии, встал и пошел, и делал неотложное и необходимое. Прежде всего я развьючил ослов, о которых все забыли, и дал им отдыху, и задал корм, и пошел к скорбному месту нашего шатра и очага, и узрел тела, нуждавшиеся в пристойном последнем пристанище, и было их сверх того, что способен выдержать один человек, и я помыслил о необходимых приуготовлениях. И еще я пошел и открыл запасы продовольствия нашего и воды, и нашел их недостаточными, но довольными на малое время, которое мои люди были вынуждены провести в этом месте. И я осмотрел очаг наш, где упокоились двое стариков, и счел, что сложить новый каменный круг лучше и правильнее, нежели очищать старый очаг от песка и относить от него тела погибших. И видел я шатер, или вернее навес, который в пустыне от крайней нужды бедуины творят, и оценил разрушения его: подпорные шесты ураганом поломало, покрышку же шатра буря разметала, отчего и обрушился песок на находившихся в его призрачном укрытии людей, и не снесли они тяжести песка и напора ветра, и умерли. И еще я смотрел на народ мой, и сердце мое пребывало в печали, под началом моим осталось всего ничего: Мудрейшая, опора жизни моей, да три женщины в расцвете лет, каждая из которых потеряла детей, а наимладшая из них утратила первенца своего и свет в очах ее погас от горя, да шесть девочек в начале жизни их, уже омраченной смертельными перипетиями; из них лишь двое имели матерей и ни одна не обладала отцом - кто в набег ушел, кто ранее погиб; а из мужчин оставался один я, владыка бедного народа своего, и на мне лежал груз ответственности за всех и каждого Джариддин. И я еще раз обошел всех моих людей и, не имея слов, врачующих душу, да и кто бы их имел!
– обнял каждую и прижал к сердцу своему, и возложил руку ее на лицо свое, и люди внимали мне. Преодолевая же сам себя, будто восходя в гору поднебесную, сказал я:
– Горе бесконечно, жизнь преходяща, наш долг вечен. Сподобились мы испытания тяжкие перенесть, предстоит и далее нам жить с тем, что судьба преподносит. Не по своей воле и не по своему разумению ввергнуты мы в водоворот невзгод, а по вышнему предначертанию, и не нам знать, что причиной тому. Воздадим же должное памяти близких наших! А после того: путь наш нами не пройден и мы все еще в самом начале его, и предназначенное да исполнится.
И я, никого не неволя, пошел исполнять назначенное и необходимое, и для нас, о горе, неизбежное - готовить место последнего пристанища мертвым нашим, и представилось мне, что лучшего места для этого нет, чем то самое прискорбное становище, где шатер был приспособлен, потому что находился он между скал, так что с трех сторон уже каменными стенами, ни зверю, ни человеку недоступными, обладал, а по причине малости и слабости сил наших, позволял сделать достойное место памяти в скором времени. Мне самому пришлось в одиночку разгребать песок на месте шатра, что удалось сделать, ведь после бури песок еще не слежался, а крупных камней ветру нанести было несподручно, и я приготовил, хотя и с крайним напряжением сил, ровную площадь, достаточную для погребения, и стал расчищать ее дальше, когда вдруг обнаружилось, что на помощь мне пришли Мудрейшая и Лебана, и некоторые из детей. Рехавия же, несмотря на потерю двоих своих детей, пыталась имеющимися у нее способностями и малыми припасами сильнодействующих тинктур, вроде перегнанной герметическим способом из отборного банджа, происходящего из горных афганских долин, вернуть в чувство несчастную безутешную Рахель и, забегая вперед, скажу, что и многое время позже того спустя Рахель не исцелилась от сожаления к утраченному ребенку и с тем грузом, ее бытование отягощающим, принуждена жить по сю пору.
Принимая помощь с благодарностью и благоговением, я, тем не менее, распорядился изменить работу, на которую вышли дети, и просил, а не приказал им, чтобы они оказали все необходимое вспомоществование не мне, а женщинам и другим детям, которые не были способны позаботиться о себе вследствие охватившей их меланхолии и малолетнего возраста, и они повиновались, собрали несколько топлива для очага, развели небольшой огонь и поставили готовиться кипяток, потребный для пищи и для врачевания. Мы же втроем очистили место для сооружения некоего вида мазара, на который у нас достанет небольшого умения и ограниченных сил, куда и снесли, печалясь и проливая слезы, мертвые тела, и положили их в один общий мазар, не располагая возможностью выстроить каждому отдельный. После же того я позвал всех к разверстой могиле, и пришли ко мне люди, кроме Рахель, в беспамятстве пребывающей, и двоих детей, совершенно не способных воспринять происходящее с нами по причине малолетства, и я сказал, вернее, постарался сказать, приличествующие грустному сему обряду слова прощания, и Мудрейшая сказала некоторые достойные слова, и каждый положил в могилу горсть земли и малую часть одежды своей, и еще сложили мы к покойным нашим их собственные вещи - старикам миски и водяные фляжки, и дорожные посохи их, и сапоги с отстающими подошвами; няньке же положили суму ее, в которой она немудрящий свой скарб в дороге хранила; детей же снабдили их детскими запасами - свивальниками да погремушками. Рассудив же несколько и словами совета с Мудрейшей обменявшись, поместили мы в мазар и сохранившееся из вещей Голды, чтобы если не ее тело, которое так никогда впоследствии и не обнаружилось, то хотя бы дух ее, в вещах, близко с ней соприкасавшихся продолжительное время запечатлевшийся и воплотившийся, оставался среди родственных людей и тем упокоился. А после того, засыпали мазар совместными усилиями и поставили вкруг него некоторое количество камней, обозначив место нашей памяти и горестного сожаления на будущее время.