Пинка Удаче
Шрифт:
— Ну… вотрись как-нибудь в доверие, типа напросись на мастер-класс мэйкапа… перед дискотекой, типа… Всё, сматываться пора!
— Щас-щас-щас, Лёник, одна секундочка…
— Я кому сказал!
— Сатрап. Ты мне нанес душевную травму своими помыканиями. За это ты мне должен будешь компенсировать… из своей доли… сейчас придумаю…
— Я тебе сейчас так компенсирую, что без ноута останешься. Давай живо следы заметать. По миллиметру отсюда выдвигаемся, не дыша, каждую соринку, каждую молекулу на прежнее место возвращаем… Ты знаешь маму.
Да, Машка знала маму и ее феноменальную наблюдательность, поэтому спорить дальше не посмела…
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Даже сбор грибов в лесу можно представить как невинное развлечение. Вот и злосчастная статья, однажды прочитанная Луком, — кажущийся пустяк, но если копнуть поглубже и пошире, если сравнить, если подумать… Что греха таить, недополученный от Феди Медведенко гонорар в три тысячи рублей занимал мысли и воображение Лука гораздо меньше, нежели грядущая поездка в Париж: во-первых, сумма относительно невелика, даже для его полунищенского домашнего бюджета, во-вторых, не пропали эти деньги, всего-то и делов — дождаться Федю из Монголии, стряхнуть с него должок, высказать несколько глубокомысленных замечаний по поводу офисно-крепостной зависимости, должных продемонстрировать осведомленность Лука в специфике некоторых современных реалий, да и забыть навсегда о сварливом старике Тиберьиче из внешней разведки, о странных телепередачах на странные темы, о таинственных терминах… Не тут-то было! Зацепился Антон Салихов за мимолетное упоминание в интервью о «галошниках» — и нет Антона, погиб в ДТП. Совпадение, легко допустить. Передали его интервью в наследство какой-то тетке-журналистке, чтобы к публикации подготовить — вдруг дом у нее сгорел, сама в больнице с инфарктом… или инсультом… Опять не готово к выпуску интервью. Сайпин взялся выпускать в свет этот материал — Лук давно, хотя и шапочно был знаком с Борькой — еле отмазали Борьку от суда и срока за какую-то «боковую» хрень, типа, с наркотой ни с того, ни с сего попался, выгнали из редакции, теперь ему не до интервью. И опять все образовалось по слову Тиберьича: буксует публикация. Тревожно Луку сопоставлять все эти случайности, но очень уж любопытно переговорить с Валеркой насчет… галошников. Он ему просто вякнет о своих домыслах по поводу всего этого клубка, между делом, в обычной гостевой беседе и, глядишь, и поймет что-нибудь из молчания и отговорок старинного друга. У обоих есть чувство локтя при чувстве такта: и тот никаких тайн не выдаст, и Луку польза, Лук умеет понимать Валеркины умолчания и Валерка врубается в Луковы. Тридцать лет знакомства и дружбы — не шутка.
В тот неимоверно далекий июль Лук был счастлив на всех фронтах: ему было всего лишь двадцать три года, он благополучно и в первых кочегарских рядах ушел на дембель (уволился в запас рядовым воином после прохождения двухгодичной срочной службы в войсках Советской армии), он готовился вновь стать студентом третьего курса ЛГУ (для прошедших армию, как правило, все грехи прошлого считаются закрытыми, «служивых» восстанавливают почти «на автомате»), но главное счастье — через неделю у Лука должна быть свадьба! Да, он женится на той, которая его ждала все два года. Он ей ничего не обещал и ни на что не надеялся, а она ничего не просила и не требовала. И дождалась! Но пока еще до свадьбы оставалась целая неделя, поэтому Лук ощущал в себе нечто вроде долга чести — следовало попрощаться с холостой жизнью как следует, чтобы шум, гром, канонада, бубенчики… А тут, вдруг, Петька Чукотка, однополчанин и однопризывник, в Питере объявился — ну как не отметить дембельскую встречу??? Еще был с ними какой-то парень, приятель Петьки, но имя его в Луковой памяти так и не сохранилось. Сначала пили в шашлычной «Машук», потом тормознули частника и переместились далеко, на природу — волею случая это оказался парк Сосновка… Ну… в итоге нажрались изрядно, все трое.
Неумение пить легко уравновесить отказом выпить. Увы, Лук отказывался от выпивки хотя и часто, но не всегда, был он довольно устойчив к алкоголю, но пить не умел, и, забегая в будущее, скажем: так и не научился. Вкус вина водки и пива равно ему не нравился, малое количество алкоголя он не понимал в своих ощущениях, от большого количества пьянел, вдобавок, его обязательно тошнило — и во время пьянки, и наутро, после нее… Мягко говоря, веселья особенного от Бахусовых игрищ Лук не испытывал. Зачем, спрашивается, вообще употреблял? Увы, Лук и тогда, и впоследствии неоднократно задавал себе этот вопрос, но ничего более вразумительного, кроме «чтобы остальных перепить», он так и не придумал. Через несколько лет после описываемых событий, Лук вообще прекратил употребление напитков, содержащих алкоголь, стал трезвенником по убеждению, тихо, мирно, без душераздирающих поводов, без кодировок, подшивок, религиозных обетов… но в тот летний день до этого крутого решения было еще далеко.
Сосновка — хороший парк, очень большой и привольный, множество растущих в нем сосен превращают обычный воздух для дыхания в нечто такое… вкусное и даже целебное. Почва под ногами ровная, чистая, не такая волглая, как, например, в соседнем парке Челюскинцев; хочешь — расстилай газетки прямо на земле, сервируй нехитрым закусоном, присаживайся, если погода позволяет, отдыхай в хорошей компании.
Наотдыхались портвейном до того, что третий сотрапезник, вроде бы Витька… или Толик… стал «отключаться», и Петьке втемяшилось на пьяную голову немедленно проводить его до «дому», вернее, до жилища, где они остановились… Но, типа, без Лука… Почему произошло разделение, где именно они расстались, Лук не запомнил, и Петька Чукотка тоже, как выяснилось спустя года четыре, во время случайной встречи, но только факт остался фактом: Лук очутился один посреди Сосновского парка. Время постепенно сдвигалось к вечеру, облака сгустились в низенькие, но пока еще несмелые тучи, из тех, что если и проливаются дождем, то моросящим и бесшумным, от которого даже прятаться нет никакого смысла: увлажнит голову, капнет на плечи — не более того. И хотя дождя все еще не было, но свежесть и преждевременные сумерки в город пасмурное небо, все-таки принесло: Лук торопливым шагом шел через парк, ориентируясь почти наугад по широким дорожкам, вдыхал настоянную на сосновых иглах прохладу и помаленечку трезвел. Рубашку, вот, заправил в джинсы, даже наполовину застегнул, а то до пупа распахнута — некрасиво. Денег по карманам… ни одной бумажки не шуршит, исключительно мелочь, а это значит, что никаких частников и такси, придется искать подходящий трамвайный маршрут, чтобы до Васильевского довез, либо идти пешком… Пешком далеко, но выполнимо. Все хорошо, все пустяки, вот только жажда мучает! И курево кончилось. Трехкопеечную монету можно будет потратить на газированную воду с сиропом… или копейку на воду без сиропа, это если найдется исправный автомат, и если в нем будет вода…
Народу в парке было довольно много, хотя и не густо — размеры Сосновки очень даже позволяли отдыхающим горожанам гулять, не сбиваясь в душные толпы; некоторые из них, подобно Луку и Петьке Чукотке, устраивали себе импровизированные пикники на траве, обязательно с выпивкой, однако до «перестроечной» борьбы с пьянством оставалось еще лет пять и менты на этот счет не свирепствовали… иногда гоняли, конечно, и в ментовки забирали, и в вытрезвители, но так… скорее для отчета. Иногда и «для кормления», и такое случалось, безусловно… тем не менее, в тот июльский долгий и бурный день обошлось почти без милиции.
— Слушай друг! Как брата прошу: выручи рублем, на бутылку не хватает!
Словно колодезным холодом плеснуло в распаренное Луково сердце. Их было пятеро, но дорогу заступил один, примерно ровесник Луку, остальные — один помладше, трое заметно старше, под тридцатник, — продолжали сидеть на скамейке. По виду — все пятеро гнилая гопота, у просящего на предплечье полузатертая «портачка», то есть, неумело вытравленная татуировка, зубы металлические, но не золотые — как есть шакалье. Однако просят вежливо, и нет резону залупаться с ними на ровном месте.
Лук сокрушенно помотал головой, даже хлопнул для убедительности руками по карманам:
— Нет, братцы. Сам буквально пять минут назад считал — одна мелочь осталась, на трамвай, да на курево.
— А если вместе посчитаем? Ну-ка, попрыгай!
Все было ясно: это похоже на мелкий «шпанский» гоп-стоп. Если Лук попрыгает — значит, сдался, следующим шагом его ошмонают, будут запугивать, куражиться, может быть, дадут пару пинков или тумаков — а потом отпустят невредимым, если только не «прикопаются», не взъярятся на что-нибудь, окрыленные сознанием своего превосходства над перетрусившим прохожим. Помощи ждать неоткуда: в пределах прямой видимости не менее десятка взрослых людей обоего пола, но вряд ли кто-нибудь захочет встревать в разборки пьяных молодых людей хулиганистого вида. И ментов нет — вот ведь когда бы их присутствие не помешало! А мирные обыватели не встрянут — в этом Лук был убежден на все сто процентов. Остаточный хмель сразу выскочил из Луковой головы, у него еще была последняя призрачная надежда «разойтись краями», лишь бы удалось подобрать слова поубедительнее, такие, чтобы и гопников не озверить, но и чтобы чувство собственного достоинства не это… не уронить. Как назло ничего толкового на ум не приходило, язык не желал ворочаться, а медлить нельзя… Лук хотел было сказать нечто вроде: «парни, да в натуре нет ничего, кроме «железа» на курево и проезд», но вместо этого въехал кулаком в рыло «трясущему». Попал в сопатку и тот вскрикнул коротким матерным ругательством, одновременно с Луковым ответом:
— Н-на, п-падла! Сам прыгай!
Удар получился торопливым и не очень сильным, чувак легко устоял на ногах, тем не менее кровь из носу брызнула… Лук ударил еще раз, с левой, куда-то в ухо, отдачей его шатнуло к скамейке, где сидели остальные гопники, и Лук, одухотворенный боевой, внезапно вспыхнувшей в нем яростью, пнул каблуком прямо в голову одного из сидящих. И, вроде бы, хорошо попал… но сам еще больше утерял равновесие… Вдохновение, порыв, бешенство берсерка — все это, конечно, эффектно, ярко, да только результативностью напоминает неожиданный взрыв хлопушки с конфетти: гром, треск, буря эмоций — глядь, а все живы, все смеются.
Кое-какой опыт уличных боев у Лука наличествовал, и упрямства в драке ему было не занимать, но, чтобы противостоять превосходящим силам противника, ему на тот день не доставало многого и весьма существенного: трезвости, массы тела, хорошего поставленного удара, хотя бы какого-нибудь одного, «ручного» или «ножного», с помощью которого он бы мог постепенно, одного за другим, выводить противников из строя. Но, самое главное, Луку не хватило умения выстраивать тактику боя: можно было бы подхватить с земли дрын или булыжник, или просто попытаться убежать, можно было отскочить к дереву или еще куда, чтобы сзади не напали, можно было бы кричать дурным голосом «караул, грабят, убили, человека убили!»… Ничего это Лук не сделал и почти сразу же пропустил удар в голову — скорее всего, ударили утяжеленной пряжкой ремня…
Потом Лук упал, потом вскочил… и опять отмахивался, и опять упал. Его били, руками и ногами, а он ругался грязно и пытался отвечать ударами… без особого уже толка…
Вроде бы Лук не терял сознания, но и соображал уже не слишком: память сохранила происходящее кусками… Вот кто-то бьет ногой в лицо, вот он, в положении лежа, кого-то лягнул ногой… «Ой, да что же вы делаете, сволочи!» — Это тетки кричат… или бабки…
И вдруг полегче стало! Драка продолжается, но кто-то бьется на Луковой стороне… и хорошо бьется, судя по крикам… Сейчас Лук встанет и поможет своему нежданному спасителю… Сейчас он… и пощады никому не будет… В лицо плеснуло чем-то холодным, щиплющим…