Чтение онлайн

– Может, Папа с какой-нибудь якудзой поссорился?
– негромко спросил Мазур.

– Не похоже, - серьезно ответил Котовский.
– Нет у нас в Шантарске никакой якудзы. Китайцы, что правда, просачиваются, и уже есть с ними мелкие трения, но не похоже что-то... Кто-то вполне мог сработать под азиатов, делов-то - в первом попавшемся словаре выбрал любую закорючку да изобразил без помех... Логично?

– Логично, - сказал Мазур.

– Китаезов-то мы размотаем по кустам... Тоже мне, конкуренты! Мазур благоразумно промолчал - не стоило делиться своими соображениями на этот счет, а также некоторыми воспоминаниями, делами давно минувших лет. Лысый все равно бы не поверил, сколь серьезным противником может быть китаеза, и даже китаезочка... Он мимолетно вспомнил Мэй Лань, сучку очаровательную - ну что ж, прошло столько лет, что любые воспоминания были чистейшей ностальгией, и не более того... а впрочем, у него и тогда не было ни особой злости, ни ненависти. При чем тут злость и ненависть, если и ты, и тот, кто всерьез собрался тебя прикончить, прилежно выполняете свой долг? Совершенно ни при чем...

– Слушай, Котовский, - сказал Мазур.
– Я тут подметил интересную особенность... У твоей "Волги" номер - "двести шесть", и на усадьбе еще несколько машин с такими же цифирками, и у Папиной супруги те же "двести шесть", и даже у этого "крузера", хоть он и не шантарский, а вашего здешнего, как бы это сказать, представительства... Совпадение или как?

Скучавший шофер от души хохотнул.

– Да никакого совпадения, - сказал Котовский.
– Это у Папы такое чувство юмора. Нужен был какой-то отличительный знак на тачки, вот Папа и придумал. Первая ходка у него была как раз по двести шестой, "хулиганка". Не без юмора, согласись. Сейчас, в новом кодексе, статья номер поменяла - но не помню, под каким она нынче значится, потому что мы люди серьезные и заматеревшие, в наши годы и в нашем положении "хулиганку" на себя вешать как-то и стыдно даже. Это вот этот пусть изучает...
– он кивнул на шофера.
– А то ни одной ходки, стыд и срам...

– Нахрен мне эти университеты...
– пробурчал шофер.

– Я и говорю, - печально сказал Котовский.
– Новая формация пошла, не знает, с какого конца редьку есть... Старшее поколение свой авторитет выгрызло, а эти хотят все на блюдечке, и без единой ходки...

– А что, босс, есть причины на меня жаловаться?
– хмыкнул шофер.
– Вроде бы поводов не давал...

– От оно, - печально поведал лысый.
– Слыхал, Степаныч? Я для него, изволишь видеть, "босс"... Нахватались... Смотри, при Папе не вякни, у него закалка старая, он этих "боссов" и "окэев" на дух не переносит... Мало ли что в кино кажут... Опаньки! Доцент выплыл, как лебедь белая на стремнину?! Писать пойдет или опять начнет ляльку за бока хватать? Спорнем от скуки на сотню баксов?

– Идет, - оживился шофер.
– Ляльку хватать будет.

– Шиш, - отрезал Котовский.
– Сначала - писать, помяни мое слово... Степаныч, разбей!

– Давай...

Крайняя палатка колыхалась при полном безветрии, словно под порывом шквала - это ее обитатель с превеликим трудом искал выход наружу. Какое-то время казалось даже, что он обрушит на себя выцветший брезентовый чум к чертовой матери. Но нет, ухитрился благополучно выползти на белый свет и даже встать на ноженьки...

– Ах ты, хороший мой, - ласково прокомментировал Котовский.
– Эк тебя мотает, соколика... Колышет сегодня здорово, что правда, то правда...

"Доцент", низенький мужичишка с растрепанной бородой и огромным пузом, нависавшим над пестрыми широченными трусами, в конце концов установил себя на расставленных ногах, почесал обеими руками необъятное чрево, звучно икнул и по причудливой траектории побрел в тайгу, где, не теряя времени, примостился за ближайшим могучим кедром.

– Гони сто баксов, горюшко, - весело распорядился Котовский.
– Эх ты, знаток человеческой природы... После пары ковшей браги любой озабоченный не к девке полезет, а водичку сначала сольет...

Шофер с убитым видом протянул ему денежку. Бородатый уже возвращался из-за кедра, временами сбиваясь с направления, но все же стойко держа курс на дымящую печурку.

Собственно говоря, это был не доцент, а целый профессор со звучной фамилией Буряковский, самый здесь главный, из-за которого они и маялись самым пошлым бездельем...

Как выяснилось по прибытии, свои обязанности здешнего главнокомандующего профессор исполнял весьма даже своеобразно: он завел в своей командирской палатке двадцатилитровый бидон браги, каковую и истреблял, не особенно оглядываясь на время суток, а руководствуясь лишь стремлением не дать себе засохнуть - в полном соответствии с телевизионными поучениями. Легко догадаться, что эти их археологические раскопки проходили как бы сами по себе, без всякого участия отца-командира. А потому он понятия не имел, на каком из трех участков сейчас находятся подчиненные ему гробокопатели. Поскольку участков имелось три, и разбросаны они были на паре сотен квадратных километров, самим разыскивать дочку Гвоздя не имело никакого смысла - попусту спалили бы горючее, колеся по неведомым стежкам...

Приходилось маяться бездельем и ждать, когда археологи вернутся к ужину. И надеяться, что бородатый профессор на сей раз оставит их в покое и общаться не полезет. Поначалу, когда они только появились, Буряковский, обрадовавшись новым лицам, сначала усердно пытался напоить их брагой, а потом битых полчаса повествовал о своей развесистой генеалогии, уходившей корнями в славные времена крестоносцев. По его версии, он происходил прямиком от доблестного польского рыцаря, кидавшегося в сечу на крестоносцев, как буря - за Что славного пана и прозвали Бурей, а его последующие предки в ту пору, когда дворянство стало обзаводиться, кроме гербов, еще и фамилиями, начали писаться Буряковскими.

Мазур, предки коего обитали некогда в тех же самых местах, о которых столь живописно повествовал пьяный профессор, пришел к своей версии, которую благоразумно держал при себе. Поскольку "буря" по-польски "бужа", то все вышеизложенное, окажись оно правдой, привело бы к тому, что потомки доблестного рыцаря писались бы Бужаковскими. Зато "буряк", как известно "свекла", а посему логично будет предположить, что почтенная фамилия профессора имела в основе этот самый овощ. Отсюда вытекало, что далекие его предки с шляхетству имели весьма отдаленное отношение и, скорее всего, пробавлялись выращиванием означенной огородной культуры...

Буряковский тем временем подобрался к смазливенькой поварихе, облапил ее по-медвежьи и принялся вольничать короткими ручонками так, что шофер завистливо застонал. Бедная студентка слабо отбивалась, пищала и ойкала - но когда распаленный профессор недвусмысленно попытался совлечь с нее шортики, начала сопротивляться по-настоящему, так что оба едва не рухнули на горячую плиту.

– Лизонька! Лизетта!
– ухал профессор, распаленно колыша брюхом.
– Откуда такая холодность, мон шер ами? Помнится, этой ночью вы, прелестница, были не в пример благосклоннее... Ну пойдем в вигвам, чаровница, а то хрен вы у меня сессию сдадите!

– Михал Андреич, люди смотрят!
– в отчаянии воззвала жертва сексуальных домогательств на рабочем месте.

– Люди перебьются!
– звучно возгласил Буряковский.
– Никакие это не люди, а новые русские, судя по внешним факторам, а посему всяк истинный интеллигент обязан их игнорировать, как величину бесконечно малую, согласно энергоинформационности Вселенной... Лизетта, утеха очей моих! Ну пойдем ненадолго в вигвам!

– Может, ему в пятак заехать?
– предложил шофер.
– Определенно нас парафинит погаными словечками... Ни черта не понимаю, но нюхом чую, что парафинит... Пусть за базар ответит, пузо!

– Сиди, - приказал лысый, которого происходящее только развлекало.
– Это он на своем наречии ботает, и не более того... Что, еще на соточку поспорим? Уманит он куклу в палатку на порево, или она отвертится?

– А вот хрен он ее уманит!
– убежденно сказал шофер.
– Разбейте, Кирилл Степаныч!

– Уманит, - возразил Котовский, стискивая его ладонь.
– Куда она, бедолажная, денется, если ей еще кучу сессий сдавать? Проще уж ножки раздвинуть... Опа! Повлек, повлек, пузан хренов!