Чтение онлайн

Затем Буренин 20 июня опубликовал стихотворную пародию на Надсона, а тот 27 июня и 11 июля поместил очередные возражения и нападки.

После этого Буренин выдержал паузу. Очередной его выпад последовал в ноябре (вскоре после того, как Надсон получил Пушкинскую премию) – предметом насмешек послужили «вздорность однообразных неточностей и банальность языка стихотворцев», недавно появившихся на литературной сцене, причем в качестве поставщиков «рифмованной риторики» были рассмотрены исключительно поэты еврейского происхождения – Фруг, Минский и Надсон, а специально на примере Надсона демонстрировалось, что сейчас «маленькие стихослагатели смело воображают, что они крупные поэты, и считают долгом представиться перед взором читателей со всякими пустяками, которые выходят из-под их плодовитых перьев» 672 .

Еще через две недели Буренин объявил Надсона «наиболее выразительным представителем» «куриного пессимизма», когда «маленький поэтик, сидящий на насесте в маленьком курятнике, вдруг проникается фантазией, что этот курятник представляет “весь мир” и что он служит для него тюрьмою. Вообразив такую курьезную вещь, поэтик начинает “плакать и метаться, остервенясь душой как разъяренный зверь”, он начинает облетать воображаемый им мир “горячею мечтою”, он начинает жаждать – чего? Сам не ведает чего, по его же собственному признанью <…>» 673 .

Все это – выражения очень резкие, но касающиеся литературной сферы и не переходящие рамок допустимого в то время. Неприличные, носящие клеветнический характер выпады, затрагивающие личную жизнь Надсона, которые цитирует Р. Весслинг из статьи Буренина от 13 ноября («Говорят, что притворство это практикуется с замечательным искусством и очень способствует возбуждению в читателях интереса к плодам вдохновения мнимо недугующих паразитов, представляющихся больным, калекой, умирающим, чтобы жить на счет частной благотворительности»), были сделаны без упоминания его имени; смысл их понимали только сам поэт и люди из его ближайшего окружения, но отнюдь не широкая публика.

Однако Надсон воспринял их очень болезненно. Он написал открытое письмо в газету «Новости и Биржевая газета», в котором, излагая историю конфликта, обвинял Буренина в зависти и клевете, а русскую печать в том, что она боится Буренина. Завершая письмо, Надсон писал о Буренине: «В то время, как я не могу встать с постели, он сообщает в “Новом времени”, что я притворяюсь больным с разными корыстными целями» (далее следовала приводимая Р. Весслингом цитата о «недугующих паразитах») – и призывал: «Вступись хоть ты, читатель, если печать молчит» 674 . Письмо тогда опубликовано не было (я думаю, не только из-за страха газеты перед Бурениным и «Новым временем», но и из-за нежелания подвергать самого Надсона новым нападкам и издевательствам), появилось оно на страницах «Новостей» только через месяц после смерти Надсона.

Эта смерть прервала «диалог» поэта и критика, и в ее свете полемика стала восприниматься иначе.

Резюмируем. Надсон сам ввязался в борьбу и вел ее почти теми же приемами, что и Буренин, но менее успешно. Для Буренина эта борьба носила не столько личный, сколько принципиальный характер. Через год он так сформулировал свое кредо: «Я с тех пор, как вступил на поприще литературы, поставил себе целью, по мере моего уменья и моих сил и способностей, преследовать и изобличать всякую общественную и литературную фальшь и ложь, и в особенности фальшь и ложь, которые топорщатся и лезут на пьедестал, которые прикрываются павлиньими перьями псевдолиберализма или псевдоохранительства, псевдокосмополитизма или псевдопатриотизма; которые, будучи в сущности поверхностным легкомыслием и фиглярством, силятся изобразить из себя нечто глубокое и серьезное <…>. Сообразно с характером и целью моей деятельности я избрал для себя орудием “преследований” не спокойное критическое исследование, не художественные объективные образы поэзии и беллетристики, а журнальные заметки отрицательного и иногда памфлетного тона и содержания, сатирические и юмористические стихи, пародии и т.д. Отрицание и изобличение, смех, само собой, должны преобладать надо всем, когда избираешь для себя такую роль в журналистике. Нельзя требовать примиряющего и елейного тона от того, кто решился принять на себя эту тяжелую роль. А роль эта действительно нелегка: надо быть человеком не от мира сего, чтобы упорно, не боясь криков и порицаний, делать свое дело так, как его разумеешь, идти прямо и твердо тем путем, который себе наметил» 675 .

В 1860—1880-х гг. деятельность Буренина в целом соответствовала заявленной программе, хотя с 1880-х в ней становилось достаточно заметным, а в дальнейшем все более усиливалось стремление использовать критические статьи и пародии в качестве средства самоутверждения, достижения тех или иных личных целей. Все более развязными и грубыми делаются его фельетоны, все чаще и чаще он от вопросов литературных переходит к жизненным обстоятельствам критикуемых авторов. В.Г. Короленко, его литературный противник, признавал, что «в молодости г. Буренин исполнял свою задачу довольно весело, иной раз не без остроумия пересмеивая своих противников и отыскивая смешные стороны в самых разнообразных направлениях <…>. С течением времени он перешел к сплошным ругательствам, выделявшимся уже не остроумием, а беззастенчивой грубостью» 676 . А.И. Куприн в начале XX в. тоже отмечал, что «Буренин обладал большим критическим талантом – теперь же мы видим брызжущего слюной желчевика» 677 . Так и в борьбе с Надсоном Буренин использовал антисемитские выпады, а в конце и клеветнические намеки, что, безусловно, заслуживает осуждения, но травли (т.е. систематических односторонних нападок) с его стороны не было.

Р. Весслинг утверждает, что «попытки Надсона донести свою позицию при посредничестве других изданий наталкивались на препятствия» 678 . Возможно, это и так, но «пронадсоновское» изложение событий в прессе присутствовало. Приведу довольно пространный пассаж из анонимного (по-видимому, принадлежащего М. Меньшикову) фельетона в газете «Неделя»: «…начинают входить в практику самые бессовестные средства вредить друг другу, самые утонченные способы портить друг другу кровь, возбуждать к себе непримиримую ненависть и презрение. Существует, например, известный критик Х и известный поэт У. Пока поэт был еще начинающим, выпускал первый свой сборник – известный критик об нем отозвался довольно благосклонно. Но вот “известность” поэта начинает расти; яркий талант бросается в глаза публике, – талант юный, горячий, одушевленный <…>. Одно издание сборника раскупается за другим – и наш критик начинает приходить в ярость. И намеками, и экивоками, а то и прямехонько в физиономию поэту начинают издевательство – над чем, как бы вы думали? – над иноземной примесью в крови поэта (чухна, мол – в этом роде), – начинается грубейшее глумление над самыми дорогими, заветными стихотворениями поэта, имеющими для него особенное, личное значение. Поэта встречают в обществе овациями. Начинается бесшабашная брань критика, “вар” на дичь, употребляя охотничий термин. Наконец, Академия наук присуждает поэту-юноше Пушкинскую премию – и тут уж разозлившийся критик потерял, кажется, всякое самообладание. Узнав частным путем, что поэт опасно болен, что он прикован к своей постеле, – делал займы в Литературном фонде и пользовался поддержкою друзей, – критик сплел сейчас же мерзейшую клеветченку. Поэт-де (“иные поэты”) хорошо умеет пользоваться частной благотворительностью, притворяться умирающим, недужным, калекой, и притворство-де это практикуется с замечательным искусством, и что он-де и способствует возбуждению в читателях интереса к плодам вдохновения мнимо-недугующего паразита <…>; все это заведомо и сознательно ложно, ибо факт тяжкой болезни симпатичного поэта к несчастью неопровержим, общеизвестен. <…> Это не просто литературная вражда: такая вражда подчиняется законам если не вежливости, то, по крайней мере, добросовестности. Тут замешано, по-видимому, более грязное чувство: чувство зависти» 679 .

Но другие издания не поддержали «Неделю». Это было связано с тем, на наш взгляд, что обвинения Буренина, оскорбившие Надсона, были сделанны в игровой, беллетризованной форме, без упоминания его имени, а это не позволяло прямо отвечать на них, становясь в позицию вора, на котором горит шапка.

После смерти Надсона 19 января 1877 г. весьма влиятельная в литературе группа народнических и либеральных литераторов стала внушать обществу, что случившееся – повторение истории пушкинской гибели. Наибольшую активность проявили «Новости». 29 января тут в «Литературной хронике» Скабичевский писал про «ужасную травлю» Надсона со стороны Буренина; 4 февраля была помещена анонимная статья «Памяти Надсона», в которой излагались обвинения Ватсон в адрес «Нового времени», на следующий день была опубликована речь Г.К. Градовского на похоронах Надсона. Над могилой поэта Градовский говорил: «Ты возбудил вражду и злословие среди тех, кто является потомками клеветников Пушкина, кто клеветал и клевещет на все живое в русской литературе. <…> Невольно сближение нарождается между тобою и тем, кто пятьдесят лет тому назад “пал, оклеветанный молвой”». 15 февраля там же, как говорилось выше, было опубликовано открытое письмо Надсона. Через месяц, 15 марта, появились стихи, по тону ничем не отличающиеся от самых резких выпадов Буренина:

Подобные материалы появлялись в газете и в дальнейшем 681 .

Аналогичные высказывания содержал биографический очерк Г. Мачтета «Семен Яковлевич Надсон» в «Русских ведомостях» (8 февраля 1887 г.). Мачтет писал о том, как «в один злополучный день бедному поэту случайно попался номер одной газеты с фельетоном, автор которого обвинял умирающего в притворстве с целью вымогательства денег, писал о поэте, “который притворяется калекой, недужным, чтоб жить за счет друзей” и т.п. Этого не выдержал несчастный больной… у него открылось сильнейшее кровоизлияние, и нервный паралич отнял всю левую половину». И дальше утверждалось, что то, что современники говорят о судьбе Надсона, – это почти то же самое, что – «только другими словами, – говорилось на другой день убийцами Пушкина и Лермонтова…»

Я полагаю, что причина этой длительной ожесточенной кампании была не в Надсоне, которого пытались бы канонизировать подобным образом. Дело было в Буренине, который очень хорошо подходил на роль гонителя. Анонимный некрологист отмечал, что его критика «создавала вокруг критикуемого имени ореол мученичества и гонимости» 682 . Поскольку Буренин слишком многим «насолил», то его пытались «прищучить», используя для этого подобный экстраординарный повод.

До этого времени буренинским нападкам на Надсона уделяли внимание только узкие круги столичных литераторов, осведомленные о жизненных обстоятельствах Надсона и способные расшифровать буренинские намеки. Показательно, что авторы некрологов в одесской прессе, весьма сочувственных по отношению к Надсону, вообще не упоминали статьи Буренина о нем 683 .

Но массированная кампания в ряде популярных изданий сделала свое дело. Она способствовала дальнейшему росту популярности Надсона и дискредитации Буренина. Например, А.П. Чехов 8 февраля писал в письме, что Надсон «был оклеветан», а через неделю уже упоминал об «убийстве Надсона» 684 . О смерти Надсона как о повторении гибели Пушкина скоро писать перестали, а вот то, что «Буренин убил Надсона», в памяти осталось надолго. Особенно способствовала популяризации этой версии биография Надсона, написанная М.К. Ватсон и включенная в 6-е (первое посмертное) издание его стихотворений (СПб., 1887). В дальнейшем было еще 23 переиздания этого тома (29-е, последнее, вышло в 1917 г.), и каждое включало текст Ватсон. Кроме того, время от времени эти обвинения возобновлялись в печати, укажу в качестве примера памфлет Власа Дорошевича «Старый палач», где этому эпизоду (с обвинением Буренина в убийстве) уделено немало места 685 . В.Г. Короленко утверждал в 1915 г. в письме, что «того, что проделал Буренин над умирающим Надсоном, не было ни разу во всей русской печати. Никто, в свое время читавший эти статьи, не может ни забыть, ни простить их» 686 . Игорь Северянин в 1922 г. в стихотворении «Мальва льда» писал: