Чтение онлайн

Но только болезни, пусть и серьезной, для поэтической биографии было мало. Для того чтобы соответствовать идеальной схеме, нужен был враг – убийца. В качестве такового Надсон выбрал одного из самых влиятельных литературных критиков, при этом самого скомпрометированного, самого «черного», не стесняющегося в выражениях. Отзыв Буренина мог обеспечить литератору успех или сломать ему литературную карьеру 660 . Надсон спровоцировал его нападки, обрушившись с рядом очень обидных обвинений. Я не хочу сказать, что Надсон сознательно шел на этот шаг, чтобы вызвать оскорбления и инсинуации в свой адрес. Скорее всего, с учетом его книжного идеализма, он видел себя рыцарем на белом коне, поражающим дракона-Буренина. Но, так или иначе, это было для него не обыденное, повседневное действие, а глубоко символический жест, имевший важное биографическое значение.

Позднее, вспоминая столкновение с ним, Буренин писал: «Я не только никогда не нападал “яростно” на Надсона в моих критических заметках, но относился к нему благожелательно до тех пор, пока он не начал ломаться и позировать, корча гения. Да мало того, что я не нападал на него яростно, а я едва ли не раньше других критиков указал на него читателям. Я хлопотал о первом издании книжки его стихов (они были изданы А.С. Сувориным), и, когда эта книжка вышла, я дал о ней в “Новом времени” совсем не “яростный”, а достаточно одобрительный отзыв. Мне говорили, что Надсон был не особенно доволен моим отзывом и претендовал на меня за то, что я, указав на “гражданский” характер его стихов, назвал его “Плещеевым семидесятых годов”. Конечно, для тщеславного поэтика это показалось обидой; я должен был назвать его по меньшей мере Пушкиным или Лермонтовым. Ведь это спокон веку так бывает, что господа поэты, беллетристы и драматурги обижаются, если критика их не поставит рядом с Байронами, Пушкиными, Толстыми, Шекспирами. Но во всяком случае сравнение Надсона с Плещеевым не может быть названо “яростною нападкою”, так как Плещеев в то время был уже почтенным поэтом, а Надсон начинающим и подражающим Плещееву, у которого он прямо-таки занял весь банальный арсенал “гражданских” выражений, вроде “гнетущего зла”, “тупой силы”, “царящей тьмы” и т.п. Кроме критического, в общем одобрительного, разбора первого издания книги стихотворений Надсона я написал еще две-три насмешливые пародии на его чисто гимназическое посвящение своей поэзии каким-то умершим девам, которых он “любил”, и тому подобные пошлости его интимных и гражданских стишков. Надсон, разжигаемый окружающими его еврейчиками и перезрелыми психопатками, необдуманно бросился в раздражительную полемику. Полемику эту он вел в одной киевской еврейской газетке и воображал, что он то “поражает” меня, то “засыпает цветами” своей поэзии. Я посмеялся над этими детскими претензиями полемизирующего стихотворца, помнится, всего только один раз. Вот и вся история моих “яростных нападок”, превращенная в уголовную легенду досужими сплетнями и клеветами перезревших психопаток и бездарных критиков из бурсаков и жидов» 661 .

Я привел эту обширную цитату, поскольку это свидетельство прочно забыто и ссылки на него не встречались мне в научной литературе.

Попробуем верифицировать его на основе иных источников. Писатель и литературный критик И.И. Ясинский, проживавший в Киеве в 1886—1887 гг. и тесно общавшийся там с Надсоном (они оба печатались на страницах газеты «Заря» и встречались в литературных кружках), свидетельствовал в 1897 г. в своих воспоминаниях, что издание первой книги стихов Надсона было «предпринято по почину г. Буренина, иждивением г. Суворина» 662 , и ни Суворин, ни Буренин не опровергли в печати этот факт. Столь же достоверен Буренин и в оценке своего отклика на эту книгу. Действительно, в статье, называвшейся «Молодые таланты», по поводу первого надсоновского поэтического сборника Буренин хотя и писал язвительно, что «…все эти венки из терний, язвящие прекрасное чело музы, некогда увенчанное розами, все эти воззвания на борьбу за истину и свет против неправды и тьмы, все это отзывается обычными риторическими фигурами и избитыми правилами либеральной политики», однако при этом отмечал, что «в большинстве вдохновений молодого поэта господствует стремление выразить мысль по возможности изящно, изложить ее в обработанной поэтической форме, а не рифмованной прозой, которая у новейших поэтов часто выдается за поэзию». Замечая, что «по тону и внутреннему настроению своих вдохновений г-н Надсон ближе всего подходит к г-ну Плещееву, хотя форма у него выработаннее, красивее, да и содержание, быть может, чуточку пошире <…>», Буренин выражал уверенность, что «со временем, пережив молодые грезы и страдания, окрепнув и определившись яснее, его талант найдет себе более широкий путь и быть может даст вещи настолько сильные, что выделится из ряда вон» 663 .

Если учесть, что Буренин был критиком едким и язвительным, склонным не к похвалам, а к насмешкам, этот отзыв нельзя не признать достаточно положительным, хотя и содержащим немалую долю иронии.

Прав Буренин и в том, что поэт был очень недоволен отзывом. В «Автобиографии» Надсон писал о своем «болезненном самолюбии» и о том, что «привык ко всеобщему поклонению» 664 , а Буренин дал снисходительный отзыв, не свободный от критических замечаний и насмешек. Кроме того, глубоко «партийному» и последовательно либеральному Надсону было очень неприятно, что его книгу издал Суворин, а в рецензии поддержал Буренин, в своей газете постоянно высмеивавшие и оскорблявшие либералов и евреев 665 .

Ясинский передает выразительную беседу, которая послужила толчком к газетному выступлению Надсона против Буренина. Надсон говорил своим собеседникам: «…я бы хотел от всей души, чтобы Буренин ругал меня! Вы не поверите, как меня тяготит, что он молчит обо мне, а по временам даже отзывается с некоторой похвалой о моих стихотворениях». Один из участников беседы возразил ему: «Ведь, кажется же, Суворин издал вашу книгу, и я слыхал в Петербурге, что это было сделано по совету Буренина». Ответ Надсона был весьма выразителен. «Может быть. Да, да, это ужасно, – нервно заметил Надсон. – Все равно книга моя пошла бы. Наконец, что же из этого, Суворин издатель и он имел выгоду на моей книге, – ведь книга разошлась. Скажите, пожалуйста, разве я должен быть благодарен издателю за то, что он нажился на мне? <…> Я бы дорого дал, чтобы Буренин, наконец, стал моим врагом». На это Ясинский заметил: «Так что ж, это легко сделать. Вам стоит только в своих критических статейках сказать несколько слов по адресу Буренина». Надсон ответил: «Я так и сделаю. Да, да, я сейчас же что-нибудь напишу! У меня уже рука чешется» 666 .

Возможно, Ясинский беллетризировал ситуацию и вольно изложил эту беседу, но настроение Надсона передано тут, судя по всему, верно.

Повод Надсону для выступления Буренин дал своей «поэмой в прозе» «Обезьяна», которую начал печатать в газете 23 мая 1886 г. Там он доказывал, что в современной литературе стихи «унижены и опозорены жалкими пискунами и бумагомарателями, принимающими себя за поэтов на том только основании, что они подбирают рифмы вроде “ножницы” и “любовницы”, “кратер” и “характер”. Крохотные поэтики своим писком и мяуканьем совсем отбили у читателей вкус к стихам». Далее Буренин утверждал, что «стихи могут быть изложены прозой и немного потеряют от этого, разумеется, при условии, чтобы проза была хороша. Отсутствие рифм беда небольшая, точно так же, как их присутствие – не большая выгода» 667 .

Окруженный восторженными поклонниками и поклонницами, упоенный успехом книги, выдержавшей в краткий срок несколько переизданий, Надсон не рассчитал свои силы и возможности и ввязался в борьбу с опытным журналистом, за четверть века газетной и журнальной работы в тонкостях изучившим искусство литературной полемики. К тому же в фельетонистике Надсон (в отличие от поэзии) не проявил умения и убедительности. Вместо того чтобы вести принципиальную полемику в этической и идеологической плоскости, остановившись на оскорбительности и грубости буренинских выражений, стремлении перенести полемику из литературной сферы в сферу частной жизни, националистических выпадах и т.п., Надсон ограничился чисто литературными аспектами. В результате его упреки в адрес Буренина были чрезвычайно сильными и резкими, но при этом мало обоснованными.

В своем очередном критическом фельетоне в «Заре» (Надсон вел там обозрение современной литературы), помещенном 4 июня, о прозе Буренина Надсон писал, что «порнография самого низкого качества бьет в глаза с каждой страницы этих “реалистических повестей из действительной жизни”. “Вздрагивающие бедра”, “обнаженные плечи”, “античные руки”, “неприкрытая грудь” – “падение” в начале рассказа, “падение” в середине и “падение” в конце… сцены в спальнях, будуарах, купальнях и иных местах, излюбленных порнографистами, – все это рассыпано в повестях графа Жасминова в таком изобилии, что становится совершенно непонятным, при чем тут “серьезные (!) и грустные (!) думы о реалистической правде и глубине” [, о которых писал Буренин]» 668 .

Однако, не отличаясь особыми достоинствами, повести Буренина не были порнографическими не только по современным меркам, но и по представлениям того времени. Более того, они носили пародийный характер. Так, завершая повесть «Преступница или нет?», Буренин писал: «Я накануне прочел “На ножах” г. Стебницкого, “Концы в воду” г. Ахшарумова и еще кое-что из той “интересной” беллетристики, которая, по милости судьбы, начинает пленять современную публику. Читал я все это недаром: мне хотелось написать этюд о пошлости приемов, банальности эффектов и внутренней пустоте этой беллетристики» 669 . Так что речевые штампы (в том числе и цитируемые Надсоном) должны были восприниматься читателем как воспроизводящие язык пародируемого слоя литературы.

В стихах же Буренина Надсон находил плохие рифмы и пошлое остроумие. Он заявлял, что, в отличие от книг молодых поэтов, сборники стихов Буренина плохо раскупаются. Чтобы продемонстрировать ошибочность взглядов Буренина, Надсон в своем фельетоне дал стихотворный вариант нескольких строф баллады, изложенной Бурениным в «Обезьяне» прозой.

Конечно, как у любого поэта-сатирика, у Буренина было немало проходных вещей. Но в целом его сатирико-пародийный дар ценили многие литераторы. Гаршин, например, «комические стихотворения Буренина декламировал наизусть, когда разойдется». Толстой называл его «талантливым» и находил у него «стихотворения превосходные, прекраснейшие». А. Блок соглашался с ним. Остроумным считали его также Лесков и Н.К. Михайловский 670 . Так что оценки Надсона выглядели достаточно пристрастными и противоречили собственным впечатлениям значительной части читателей.

Буренин ответил Надсону через две недели статьей «Урок стихотворцу», причем не в своем пятничном «подвале» газеты (в котором еженедельно появлялись его «Критические очерки»), а в другой день недели, в рубрике «Маленький фельетон», в которой обычно не печатался (что свидетельствует о спешке, стремлении отозваться поскорее). В довольно обширном ответе Буренин сосредоточился на трех пунктах. Во-первых, он справедливо утверждал, что писал не о молодых поэтах, как полагал Надсон, а о «жалких пискунах и бумагомарателях», «крохотных поэтиках». Во-вторых, он едко замечал, что у Надсона «практический, лавочный взгляд на поэзию: для него несомненный патент достоинства стихов заключается в их хорошей распродаже», а тогда он «должен признать чудеснейшими стихами опереточные куплеты», сборники которых распродаются успешнее всего. (От себя добавлю, что и «Вечерние огни» Фета тогда почти не раскупались.) И наконец, в-третьих, проанализировав свою и надсоновскую версии баллады, он продемонстрировал, что у Надсона «народная легенда превратилась в фразистую рифмованную шумиху, король Гарольд и его дочь заговорили во вкусе газетного либерализма», причем «рифма и размер заставляют его беспрестанно присочинять лишние, неточные и банальные фразы» 671 .