Чтение онлайн

Тогда я спрошу: что же такое чудо? Мне говорят, что это - действие, противоречащее законам природы, установленным самим богом; тогда я скажу, что в соответствии с моими представлениями о божественной мудрости мне кажется невозможным, чтобы неизменный бог смог когда-либо менять те мудрые законы, которые он сам же установил; а отсюда я заключаю, что, принимая во внимание мои представления о мудрости и неизменности бога - вседержителя вселенной, чудеса невозможны. К тому же чудеса и не нужны богу; разве, будучи всемогущим, он не может по желанию изменить разум своих творений? Чтобы в чем-либо убедить эти творения, ему стоит лишь захотеть, чтобы они в этом убедились; ему стоило бы лишь сообщить людям о вещах ясных, понятных, доказуемых, и они, конечно, покорились бы очевидности; для этого богу не понадобилось бы ни чудес, ни посредников; истины самой по себе совершенно достаточно, чтобы убедить человека.

Если мы, тем не менее, допустим и нужность и возможность чудес, то на каком основании смогу я судить о том, согласуются ли с законами природы или противоречат им те чудеса, которые на моих глазах совершает божественный посредник? Разве мне знакомы все законы природы? Разве человек, выдающий свои слова за божественное откровение, не может совершенно естественными, но не известными мне средствами творить дела, которые могут мне показаться чудесными? Как же мне убедиться в том, что меня не обманывают? Разве мое незнание секретов и источников силы какого-либо чудотворца не даст ему возможности одурачить меня и внушить мне именем бога благоговение к любому ловкому мошеннику? Таким образом, я не могу не относиться подозрительно к любому чуду, даже если оно совершается на моих глазах. А что же говорить о чудесах, происходивших за тысячи лет до моего появления на свет? Мне скажут, что эти чудеса засвидетельствованы множеством очевидцев; однако, если я не могу полагаться на себя самого, когда дело идет о чуде, как же мне положиться на других, которые могли быть и невежественнее и глупее меня, или же могли быть заинтересованы в показаниях, не соответствующих действительности?

С другой стороны, если и допустить возможность чудес, то что могут они мне доказать? Не заставят ли они меня поверить, что бог воспользовался своим всемогуществом, чтобы убедить меня в вещах, диаметрально противоположных тем представлениям, которые я должен составить себе о его сущности, его природе, его божественных свойствах? Если я убежден, что бог неизменен, чудо не заставит меня поверить, что бог может измениться в своей сущности. Если я уверен, что этот бог справедлив и добр, никакое чудо никогда не заставит меня поверить, что этот бог может быть несправедлив и жесток. Если я проникнут убеждением в его премудрости, все чудеса мира не уверят меня в том, что бог может вести себя и говорить, как безумец. Уж не скажут ли мне, что бог творит чудеса, чтобы опровергнуть собственную сущность, что эти чудеса должны якобы искоренить в человеческом уме все представления людей о божественном совершенстве?!

А именно так бы и было, если бы бог наделял властью творить чудеса или сам творил их в подтверждение личного откровения; он нарушил бы тем самым установленный миропорядок только для того, чтобы показать всему миру, насколько он своеволен, пристрастен, несправедлив и жесток; он злоупотребил бы своим всемогуществом с единственной целью доказать, что его доброта и благость не предназначены для большинства его творений; все чудеса оказались бы совершенно бессмысленной демонстрацией божественной власти только для того, чтобы скрыть его бессилие убедить людей одним-единственным актом своей воли; и, наконец, бог нарушил бы вечные и неизменные законы природы, чтобы изменить самому себе и возвестить человечеству важные истины, познания которых он его долгое время лишал несмотря на свою безграничную благость.

Итак, с любой точки зрения откровение, какими бы чудесами оно ни подкреплялось, будет всегда противоречить тем понятиям, которые нам внушаются о божестве; всякое откровение доказывает нам, что бог несправедлив, что он пристрастен, что он раздает свои милости, руководствуясь лишь собственной прихотью, что он может быть непоследователен в своем поведении, что он оказался не в состоянии внушить сразу же всем людям те знания, которые им были необходимы, ни открыть им путь к совершенству, на которое они были способны. Из всего этого вы можете, сударыня, заключить, что допущение божественного откровения никогда не сможет быть согласовано ни с безграничной добротой, ни с бесконечной справедливостью, ни, наконец, с беспредельным всемогуществом и неизменностью вседержителя мира.

Вам не преминут сказать, что творец вселенной, неограниченный повелитель природы, волен в своих милостях; что у него нет никаких обязательств по отношению к своим творениям; что он может располагать ими по своему усмотрению, без суда и обжалования его воли; что человек неспособен постичь глубины замыслов своего творца и что справедливость последнего ничего общего не имеет со справедливостью человеческой. Но все эти доводы, непрестанно приводимые нашими богословами, только еще сильнее и вернее разрушают то высокое представление о боге, которое они хотели бы внушить. В самом деле, выходит, что бог ведет себя, как своенравный властелин, щедро осыпающий своими милостями нескольких любимцев и считающий себя вправе пренебрегать остальными подданными, обреченными им на жалкое, подневольное существование. Вы согласитесь со мной, сударыня, что по такому образцу трудно представить бога всесильного и справедливого, всеблагого и милостивого, всемогущество которого должно дать счастье всем подданным без риска когда-либо истощить сокровищницу божественных милостей.

Если нам говорят, что божественная справедливость несходна со справедливостью человеческой, я отвечу на это, что в таком случае мы не вправе называть бога справедливым, так как под справедливостью мы не в состоянии понимать что-либо иное, чем то качество, которое в существах, нам подобных, мы называем этим словом. Если справедливость бога ничего не имеет общего со справедливостью человека, если, напротив, она похожа на то, что мы называем несправедливостью, то ум наш оказывается не в состоянии справиться с этой непосильной загадкой, и мы не можем понять, что же в конце концов значит, когда говорят, что бог справедлив. По нашим человеческим (и единственно возможным для человека) понятиям справедливость всегда исключает произвол и пристрастие; властителя же, который и хочет и может позаботиться о счастьи всех своих подданных и вместе с тем повергает большинство их в нищету и горе, приберегая благодеяния для избранных по собственному капризу любимцев,- мы всегда назовем несправедливым и порочным.

Что же касается утверждения, что бог не имеет никаких обязательств по отношению к своим творениям, то этот жестокий принцип опровергает все представления о справедливости и добре и со всей очевидностью в корне подрывает основы всякой религии. Добрый и справедливый бог должен благотворить всем, кому он дарует жизнь; если же он плодит людей только для того, чтобы делать их несчастными, он перестает быть добрым и справедливым; если он сотворил людей, чтобы сделать их жертвами своего произвола, мы не можем наделять его ни мудростью, ни разумом. Что бы вы сказали о человеке, который производил бы на свет детей ради удовольствия выкалывать им глаза и мучить их, как только вздумается?

С другой стороны, всякая религия должна основываться на взаимных обязательствах между богом и его творениями. Если бог ничего не должен людям, если он не обязан придерживаться условий взаимного договора, тогда как другая сторона его выполняет, для чего же нужна религия? С какой стати стали бы люди почитать бога и служить ему? Кому придет охота любить хозяина и служить ему, если тот считает себя свободным от каких бы то ни было обязательств по отношению к слугам, поступившим к нему в расчете на обещанную плату?

Ясно, что внушаемые нам превратные представления о божественной справедливости основаны лишь на роковом предрассудке, разделяемом большинством людей, что власть и могущество освобождают носителей их от подчинения каким бы то ни было законам права и справедливости, что сила дает право творить зло и что никто не может спрашивать отчета в действиях у человека достаточно могущественного, чтобы исполнять каждый свой каприз. Все эти представления заимствованы, очевидно, из поведения тиранов, которые, завладев неограниченной властью, не считаются ни с какими законами и воображают, что справедливость существует не для них.

По этому страшному образцу и создали наши богословы бога, уверяя притом, что он все-таки справедлив; однако, если они правильно рисуют нам поведение этого бога, мы вынуждены счесть его самым несправедливым из тиранов, самым пристрастным из отцов, самым своенравным из всех когда-либо существовавших абсолютных монархов, одним словом - существом, больше всего внушающим страх и менее всего заслуживающим нашей любви. Нам говорят, что бог, сотворивший всех людей, пожелал явить себя лишь немногим из них и что в то время как эти немногие избранники пользуются его исключительными милостями все остальные терпят его гнев; нам говорят, что бог создал это большинство, чтобы подвергнуть его самым страшным мукам и оставить в полном неведении относительно божественного миропорядка. Этим мрачным духом проникнуты все доктрины христианства; этим духом дышат книги, написанные якобы по наитию свыше; этим духом характеризуется вера в предопределение и божественную благодать. Короче говоря, все положения религии рисуют нам бога-деспота; тщетно пытаются богословы изобразить бога справедливым, тогда как все, что мы узнаем о нем, доказывает его несправедливость, тиранический произвол, жестокое своеволие и нелюбовь к большинству своих творений. Когда мы возмущаемся его несообразным с человеческим разумом поведением, нам хотят заткнуть рот, утверждая, что бог всемогущ; что он волен в своих милостях; что он ничем никому не обязан; что мы - земляные черви, не имеющие права критиковать его действия; и, наконец, нас запугивают страшной и незаслуженной карой, уготованной всем, кто только осмелится роптать на бога.