Чтение онлайн

Согласно Гольбаху, и страх и бедствия одинаково коренятся все в том же невежестве человека. Страх первобытных людей - для Гольбаха категория только психологическая, вовсе не связанная с условиями их социальной жизни: "Человек суеверен только потому, что пуглив; он пуглив только потому, что невежествен". (П. Гольбах, "Священная зараза..."). "Изучая историю этого вопроса, мы найдем всегда, что боги были созданы невежеством и страхом, что работа воображения, обман и самообман послужили для украшения или искажения их, что в основе поклонения им лежит слабость, что легковерие поддерживает их существование, что привычка внушает уважение к ним, а тирания поддерживает веру в них, чтобы пользоваться ослеплением людей". (П. Гольбах, "Система природы...").

Впрочем, при всей недостаточности этих объяснений нельзя упускать из виду их последовательно атеистическую сущность.

Исходя из материалистической концепции познания - из того положения, что идеи не врождены человеку,- Гольбах доказывал, что и религия не извечна, что она возникла и развивалась по вполне естественным причинам. Очень интересна его попытка нарисовать картину последовательного изменения форм религиозных верований - от поклонения фетишам и олицетворения сил природы к политеизму и монотеизму. Гольбах правильно считал, что вере в единого бога-творца предшествовало многобожие. Вот относящееся к этому место: "Первая богословская система человека заставила его вначале бояться и почитать сами стихии, сами материальные и грубые предметы; затем он стал поклоняться существам, управляющим стихиями, могущественным гениям, гениям низшего порядка, героям или людям, одаренным великими доблестями. Под влиянием дальнейших размышлений он подчинил всю природу одному единственному агенту, верховному разуму, духу, мировой душе, приводившей в движение эту природу и ее части". (П. Гольбах, "Священная зараза..."). Нетрудно увидеть, что к этому процессу Гольбах подходит как идеалист; он выдвигает "размышление" в качестве основной пружины всех этих перемен в религиозных представлениях людей; и, тем не менее, намеченный им ход этих перемен - по крайней мере в общих чертах - соответствует действительности, как свидетельствует современная наука.

С гольбаховской теорией происхождения религии полностью согласуются и его понятия о путях ее преодоления. Выводя религию из невежества, Гольбах приходил к выводу, что освобождение человека от религиозных предрассудков произойдет тогда, когда засияет над ним светоч знания и исчезнет даже малейшее побуждение верить в сверхъестественное. Просвещение - вот, по Гольбаху, главное и вполне достаточное средство, которое излечит людей от всяческих заблуждений, в том числе от религии. На то он и был просветителем. "Если незнание природы, - писал Гольбах.
– дало начало богам, то познание ее должно уничтожить их. Вместе с ростом просвещения человека растут его силы и его ресурсы; науки, искусства, ремесла несут ему свою помощь; опыт делает его более уверенным, помогая ему оказывать сопротивление многим явлениям, перестающим пугать его, лишь только он познал их. Одним словом, в той самой пропорции, в какой человек становится просвещенней, рассеиваются и его страхи. Просвещенный человек перестает быть суеверным". (П. Гольбах, "Система природы...").

Разумеется, просвещение играет громадную роль в освобождении народа от религиозных предрассудков. Борьба против религии - это борьба идейная, и Гольбах был совершенно прав, обращая внимание на это. Но утратить свое влияние под натиском просвещения религиозные предрассудки могут лишь тогда, когда уже подорван и уничтожен их главный, социальный, корень, когда они становятся пережитком прошлого в сознании людей. "Никакая просветительная книжка,- писал В. И. Ленин,- не вытравит религии из забитых капиталистической каторгой масс, зависящих от слепых разрушительных сил капитализма, пока эти массы сами не научатся объединенно, организованно, планомерно, сознательно бороться против этого корня религии, против господства капитала во всех формах...". Просвещение само по себе бессильно покончить с предрассудками, если массы терпят гнет эксплуататоров, который, как говорил Ленин, порождает и питает эти предрассудки "ежедневно и ежечасно".

Буржуазный просветитель Гольбах не знал и не мог знать этого главного обстоятельства. Правда, достижение человеческого благополучия он связывал с уничтожением не только религии, но и тирании, поддерживающей власть суеверий. "Тирания и религия,- замечает он,- это два чудовища, против соединенных усилий которых никогда не может устоять благосостояние государства". (П. Гольбах, "Священная зараза..."). Но и уничтожение тирании рисовалось ему не иначе как результатом просвещения, деятельности некоего "просвещенного государя, понявшего, что надо установить справедливые законы, основанные на "велениях природы".

В политике, как мы видим, он не был революционером.

Он не верил в силу народа, который представлялся ему неспособной ни к какому созидательному действию, инертной массой.

Гольбах не уставал повторять, что если бы когда-либо возникло общество, свободное от оков религии, оно было бы "несравненно добропорядочнее и добродетельнее, чем построенные на религиозных представлениях общества, где все как будто направлено к отравлению мысли и к развращению сердца". (П. Гольбах, "Система природы..."). Проповеди правоты и моральных преимуществ атеизма он посвятил многие страницы своих произведений - в том числе "Писем к Евгении" и, особенно, "Здравого смысла". Он страстно желал наступления того времени, когда атеизм станет достоянием всего народа, а не только узкого круга образованных людей.

Однако у Гольбаха не было уверенности в том, что такое время наступит. Перед лицом темноты и невежества масс, слепой, бездумной веры в бога, сковавшей сознание миллионов, при отсутствии даже простой грамотности в народе в его душу закрадывалось сомнение в самой возможности когда-либо одолеть тлетворное влияние религии. "Вряд ли можно,- писал он,- извлечь целый народ из бездны суеверия, т. с. из среды невежества и безумия, и склонить его к абсолютному атеизму, то есть к учению, которое предполагает наличность размышления, знания, длинного ряда опытов, привычки созерцать природу, знания истинных причин ее различных явлений, ее сочетаний, ее законов, содержащихся в ней вещей и их различных свойств". (П. Гольбах, "Система природы...").

Нельзя ставить Гольбаху эти сомнения в упрек. Ясное понимание того, что дело не остановится на теоретическом преодолении религии, но что она будет неизбежно преодолена и практически, доступно лишь марксистскому атеизму.

Таким образом, в написанных почти двести лет назад атеистических произведениях Гольбаха немало есть такого, что успело отжить свой век и отвергнуто современной передовой наукой. Но отсюда никак не следует, что гольбаховская критика религии утратила свою познавательную и практическую ценность. В знаменитой статье "О значении воинствующего материализма" В. И. Ленин высмеял тех, кто пытался сдать в архив талантливую атеистическую публицистику французских материалистов XVIII века будто бы за ее полную ненаучность, наивность и устарелость. "Нет ничего хуже подобных, якобы ученых, софизмов, прикрывающих либо педантство, либо полное непонимание марксизма", - писал В. И. Ленин об этих людях. Указывая, что в произведениях французских атеистов XVIII века, действительно, далеко не все приемлемо для нас, В. И. Ленин вместе с тем высоко ценил эти произведения и считал, что они еще немало могут помочь нам пробудить верующего человека от религиозного сна, заинтересовать его, вызвать в нем сознательное отношение к религиозным вопросам.

Рационалистические доводы, которые Гольбах направлял против религиозной догматики, культа и самой идеи бога, не потеряли силы и в наши дни. Ведь современные проповедники христианства преподносят верующим в основном все ту же богословскую "премудрость", что и в гольбаховские времена. Верующих духовные пастыри и поныне наставляют с благоговением относиться к ветхозаветным и новозаветным "священным" книгам, принимать за истину заключенные в них легенды, исполнять древние обряды и так далее

Большой интерес вызывают памфлеты Гольбаха и как замечательные, во многом еще не превзойденные по форме образцы популяризации атеизма.

В памфлетах этих нет, правда, ни вольтеровского красноречия, ни ярких переливов творческой мысли Дидро, ни утонченного изящества и легкости стиля Гельвеция. В них много повторений, которые на первый взгляд могут даже показаться излишними. Они порой страдают абстрактностью и не балуют нас историческими примерами, столь обычными у автора книги "Об уме". Антиисторизм проявился у Гольбаха, быть может, больше, чем у кого-либо другого из энциклопедистов. Но при всем том в гольбаховских памфлетах есть качества, которые отсутствуют в произведениях его соратников. И это потому, что Гольбах - прежде всего пропагандист атеизма, что им движет стремление довести весь ход своих рассуждений до сознания читателя, не искушенного в философии.

Гольбах стремится доказать все свои выводы. Он поэтому бесконечно терпелив и считает, что полезнее повториться и закрепить уже известное, чем рисковать потерей читателями нити его логических построений. Гримм был неправ, когда издевался над гольбаховским стилем и сравнивал сто с монотонным кукованьем. К Гольбаху с полным основанием можно отнести мнение Нежона о стиле Фрере: частые повторения, замечает Нежон, действительно "портят теплоту и легкость стиля и делают самое изложение несколько многословным", но они необходимы, "чтобы основные тезисы автора все время держали на страже память и воображение читателя"; ведь если хоть одно из положений автора "будет забыто или плохо понято, неизбежно разорвется цепь доказательств, и в результате даже самая обоснованная система рискует потерять убедительность" 1. Можно не сомневаться, что эти соображения Нежона были внушены ему гольбаховским творчеством.