Чтение онлайн

Обнимаю тебя, навсегда твой верный друг

Б.

U

"В-глубинах-леса", июнь-август 1951

Клари

Подруга, ваше первое письмо нашло меня в глубине девственного леса, где я живу вот уже три месяца в полной изоляции жизнью суровой и счастливой. Это такое облегчение -- вновь встретиться с вами, ибо я уже думал, что потерял вас, и был глубоко ранен возникшим между нами непониманием. Кажется, накопилась целая куча вещей, о которых надо рассказать вам, и я должен оправдаться перед вами за все свои колебания, попытаться рассказать вам о глубокой неразрывности моей жизни, несмотря на внешние обстоятельства, несмотря на то, что вы называете "колебаниями"; а также попытаться объяснить, что проблемы, обсуждаемые нами уже более пяти лет, были не только интеллектуальными проблемами, не только "словами" -- это был, скорее, мучительный поиск; поиск, который я пережил всеми обнажёнными фибрами своего существа, ибо я не приемлю компромисса между своим образом мыслей и своим способом жизни. И я продолжаю верить, что существуют решения вне компромиссов, крайности, что-то вроде "превышения самого себя". Это так просто и удобно -- говорить, как это делает большая часть "зрелых людей" с лёгкой снисходительной и оправдательной улыбкой, про "кризис юности" и "переходный возраст", словно говорят про кризис печени. Я, напротив, полагаю, что тревога, бунты и эксцессы этого возраста служат живым источником, откуда вся наша жизнь человека должна черпать поддержку и стремление отыскать её глубинный смысл... Полагаю, что я навсегда останусь вечным "подростком", потому что я не могу жить без моего пыла и моей жажды и я никогда не прекращу экспериментировать. На перроне вокзала Сен-Лазар мой молодой брат, провожавший меня на поезд "Transat" перед отъездом в Кайенну, сказал мне: "Ты как студент колледжа, который только что перемахнул через стену". Конечно, это внезапное отправление в Гвиану "без толку, без причины" может выглядеть как бегство школьника, но Гвиана -- лишь повод для приключения более глубинного, внутреннего; и стена, которую я пытаюсь перепрыгнуть -- моя собственная внутренняя стена.

Но нужно также рассказать вам, в каких декорациях происходит это внутреннее приключение. Первые дни в Кайенне с моими пятью тысячами франков в кармане были не слишком весёлыми, один в этой больнице, где я жил потому, что был чересчур беден для комнаты в отеле. Как рассказать об этих бессонных ночах в общежитии, полном сверчков и жаб, посреди белых неподвижных москитных сеток, как в морге. Но в самой гуще этой нищеты, посреди одиночества, пустоты, где все вещи, и даже ты сам, теряют всякое значение, потому что они больше ни с чем не связаны, ни к чему не присоединены, здесь я нашёл великую радость и почерпнул великую силу. В такие моменты тотального отказа, абсолютного одиночества оказываешься приговорённым к самому себе, вынужденным отыскать свои собственные ресурсы, свою причину для борьбы, свою причину просто быть. Ты вынужден, иначе всё проваливается в абсурд, и оказываешься беспомощным, как корабль в дрейфе. Надо бы вам также рассказать о моих долгих скитаниях в одиночестве среди маленьких грязных улочек Кайенны с её деревянными домами, крышами из рифлёной жести, об этом свинцовом небе, где неутомимо кружат грифы-урубу, и всё вам чуждо, инородно, и некуда податься; здесь нет никого, кто бы вас оправдал или простил, никого, кто ждал бы вас и открыл перед вами дверь. И тогда замечаешь ключевые вещи, на которых ДЕРЖИТСЯ ваша жизнь -- как в той камере в Бордо или в лагере -- замечаешь, что ты жил через других и другими, а это полностью одинокое "Я" существует за пределами пустоты; это чистое зеркало, которое больше ничего не отражает; и, под страхом вероятности провалиться в самого себя как в абсурдный сон, ты должен погрузиться в самое сердце своего существа, чтобы найти, наконец, территорию нашей чистой Реальности; этой неизменной Реальности, которая больше не зависит ни от других существ, ни от обстоятельств, ни от декораций и окружения -- и тогда мы постигаем, что жили на уровне кожи, пассивно, подобно тому зеркалу, которое считалось великой индивидуальностью лишь потому, что оно отражало весь подвижный мир танцоров; и наконец мы обнаруживаем, что это ментальное сознание -- лишь ничтожно малая часть нас самих, тонкая плёнка; и что наши владения бесконечно более велики, более обширны, чем сознательное и бессознательное, и что нам остаётся только открыть этот глубочайший источник, который Шри Ауробиндо называет "Сверхсознанием". В нищете Кайенны я познал на опыте -- как и во время войны -- истощение этого "сознания", лишённого отношений и внешних связей; я ощутил его как механизм, продолжающий крутиться сам в себе по привычке со своими стереотипными образами, своими автоматическими концепциями. Но в то же самое время, когда сознание опустошалось от своего содержимого, я получил опыт иной силы, сродни интуиции; силы, которая была несомненной и капитальной сама по себе и которая поддерживает всю остальную нашу активность и направляет её -- как если бы речь шла о ясновидении самого себя самим собой. Тогда жизнь распахивается, и мы проникаем в сердце вещей и существ; и кажется, что всё становится Радостью бытия. Выглядит так, будто выходишь из многолетнего заточения в тёмной камере на яркое дневное солнце.

Короче, побродив по Кайенне, я в конечном итоге нанялся "изыскателем" в "Гвианское Бюро Рудников" и теперь вот нахожусь в абсолютно девственных джунглях во многих днях пешего и водного пути от Кайенны. Я живу здесь с молодым геологом и группой рабочих -- негров и метисов. Начинаю знакомиться с работой изыскателя и встаю на рассвете. Работа состоит в...

*

* *

Август

Продолжаю письмо, прерванное почти на три месяца. Подруга, трудно было сломать это долгое молчание, и мне хотелось бы просто обнять вас, ничего не добавляя. Чем дальше я иду, тем больше мне кажется, что контакты сердечные бесконечно более важны, чем так называемые "интеллектуальные". Всё же я посылаю для вас этот длинный отрывок в начале письма: он также и для меня! Но я хотел бы знать, с вами ли ещё ваша улыбка, ваш зелёный свитер и ваша белая прядь, остаюсь ли я ещё вашим "невозможным-другом"... Не знаю, почему, но нередко моё сердце посещают воспоминания о Кунуре и привносят некоторую радость в моё одиночество. Но времена "чёрного Ангела" далеко позади, опиум покинул меня, как старая кожа, хотя я всегда нуждаюсь в том или ином наркотике, и на данный момент это лес, окружающий меня со всех сторон, захватывающий и пропитывающий меня. После того, как я бился несколько месяцев, нанося пунктиры на карту, метр за метром продвигаясь в этом лесу, сопротивляющемся со всех сторон, ядовитом, неистовом, я обязан теперь разведать весь район в поисках месторождений бокситов и одновременно снять карту своего уголка леса в масштабе 1/10000. В конце концов, становишься "профессионалом" (!!). Всякий раз я заново испытываю радость, когда обнаруживаю верный исток тысяч мелких ручейков и потоков, блуждающих по лесу, нахожу водораздел или контуры обрывов и болот; радостно видеть, как мало-помалу, кусок за куском, этот глухой лес проясняется на карте, обретает лицо, форму, рельеф. И потом, весьма приятно осознавать, что такая маленькая линия, проведённая тушью, означает часы и часы барахтанья в болотах посреди москитов, лиан и ползучей нечисти с целью найти, наконец, перевал и исток реки... Меня понемногу начинает захватывать волшебство этого изобильного насилия, щедро произрастающего повсюду, со всех сторон. Я хотел бы рассказать вам об этих гигантских деревьях и об этой защищающейся земле, которая показывает вам вашу истинную цену, которая вынуждает вас превзойти самого себя, ибо в каждый момент приходится бороться всем своим телом, всеми своими силами, если не хочешь "загнуться". Часто бывает, что я оставляю позади своего "рубаку", который обычно сопровождает меня, прорубая путь, чтобы подняться по течению одной из рек. И тогда внезапно приходит ощущение абсолютного одиночества, кажешься отрезанным от всего, всё вокруг застывает в молчании и со временем словно стирается в пронзительном стрекотании насекомых. Всё застывает в волшебной неподвижности -- молчание, хватающее за сердце, словно оцепенение, из которого трудно выйти, -- кажется, всё замирает, останавливается здесь, в сердце мира; вы захвачены.

Это жизнь на износ, и я, без сомнений, написал бы вам раньше, если бы каждый раз, возвращаясь в своё временное пристанище, не позволял себе тут же проваливаться в сон. Уже скоро пять месяцев, как я безвылазно в лесу, и я хочу держаться до тех пор, пока не истощится эта лихорадка сердца и души, овладевшая мной. Я словно ищу спасения в этом физическом усилии. Иногда мне кажется, что это всегда одна и та же вещь, которую я преследую сквозь лагеря, или Ашрам, или наркотики, или Гвиану; что всё это символы внутренней жажды, отыскивающей подлинный источник, где находишь умиротворение.

Круг света моей походной лампы столь узок, и мне кажется, вы так далеки -- где-то по ту сторону этой ночи, этой пучины леса. Моя жизнь утвердилась только в одном направлении -- это одиночество, и временами такое одиночество... но я неистово пытаюсь отыскать в нём живые истоки бытия. Я хочу коснуться пылающего сердца вещей -- а в этом лесу обитают пылающие безмолвия, жгучие неподвижности. Когда я исчерпаю этот опыт, я отправлюсь изнурять себя в края иные -- к морю. Я пока ещё не отказался от попыток писать (!!), но жду того момента, когда рухнут мои последние укрепления -- ибо требуется много времени на то, чтобы износить, истрепать себя, освободить от всех масок.

Подруга, вы всё ещё моя подруга? всё та же? нетерпеливая, критичная и снисходительная? Вы счастливы? Это тяжкое, обескураживающее долгое молчание между нами, но я так хотел бы знать о вас всё. Я в очередной раз надеюсь на вашу снисходительность. Вместо этого длинного письма я предпочёл бы вновь увидеться с вами без всяких слов, а просто в молчании выкурить с вами сигарету.

Дружеский привет Максу. Обнимаю вас.

Б.

U

В-глубинах-леса, август 1951

Бернару д'Онсие

Дорогой Бернар, я надеюсь, что по возвращении из Кашмира ты всё же получил моё письмо за прошлый месяц. У меня здесь твоё письмо от 16 июля, и я в восторге от твоего успеха с SNCaso против Ofema. Теперь это вопрос нескольких месяцев до окончательного вызволения, не так ли? А эта мистическая сделка, которая должна принести тебе 10 лакхов наличными?!
– - Твоё письмо слегка ошеломило меня -- и этот круиз на яхте со всеми удобствами и дворец-казино в Шринагаре... Но я столь тронут тем, что ты помнишь меня -- здесь чувствуешь себя, скорее, покинутым. (...) Относительно яхты -- это будет очень легко устроить, и если ты сможешь купить одну, я возьму на себя работу по поиску и снаряжению её для долгого путешествия. У меня достаточно знакомств в кругу моряков. Но ты говоришь, окончательные результаты будут в конце июля? Я с нетерпением жду вестей. Тебе ведь придётся, образно говоря, проходить через священный контрастный душ? Конечно же, если всё пройдёт успешно, телеграфируй мне в Бюро Рудников. Через месяц или два я буду иметь достаточно, чтобы оплатить обратный билет на самолёт, если потребуется. А если у тебя всё сорвётся, то несмотря на трудное приключение, которое тебя здесь ждёт, я буду рад снова тебя увидеть (возможно, есть что-то лучше, чем мыть гвианские пески: представь себе, существуют взаимные договоренности между Гвианой и Бразилией, где можно найти почитателей -- весьма активных -- столицы Украины).

Старина, мои мысли обращаются к тебе чаще, чем этого хотелось бы. Здесь ужасно одиноко. Наконец, наступил сухой сезон -- четыре месяца без дождей -- уф -- но приходится работать среди тучи комаров. Настрой хороший, с лёгкими депрессиями время от времени, силы пока есть или почти есть, и когда ты пишешь, что ежедневно думаешь обо мне, я ощущаю тепло в сердце.

Обнимаю тебя.

Б.

P.S. И Маник. Пиши о ней, я хотел бы знать, ведь она уже имеет в моём сердце свой уголок рядом с тобой.

С любовью.

U

В-глубинах-леса

Сентябрь-октябрь 1951

Клари

Подруга, только что на лодке мне привезли ваше письмо, которое меня потрясло. Я настолько забыл -- скорее, пока ещё не заметил -- что нас может "быть двое", как вы пишете в своём письме. Уже многие месяцы я не чувствовал такой теплоты где-то рядом с сердцем. Ваше присутствие ощутимо; что вы рядом, что вы согласны со мной -- это так мне помогает. Это именно тот жизненный знак, в котором я так нуждался. Всё настолько безмолвно вокруг меня.

Я пишу эти строки при свете маленькой походной лампы в густой, плотной ночи, вибрирующей, почти ощутимой -- одновременно безмолвной и шелестящей, и ваше письмо наполняет моё сердце. Я даже не знаю, что хотел бы написать вам -- и пишу эти строки так, словно склонился к вам, чтобы обнять. Знаете, как после долгого путешествия: вы пришли встретить меня на вокзале в Карачи, рядом ваша немецкая овчарка, свернувшаяся на перроне, я выхожу после двух суток грохочущего поезда Лахор-Дели и жары пустыни Тар -- сейчас я испытываю такое же головокружение, которое ощутил на перроне Карачи: невозможно что-то произнести, ослепительная "белизна", как бывает в кинотеатре при внезапном обрыве плёнки. Здравствуйте, Клари! Итак, вы пришли вытащить меня за ноги из этой глубокой ночи... Я добавил две страницы, чтобы прийти в себя; теперь это так -- "я ваш".