Чтение онлайн

Но я также думаю, что этот каждодневный мир, сколь бы неутешительным он ни был, является нашей "первичной землёй и первичной глиной", единственной областью приложения наших сил -- поэтому я не рассматриваю упомянутое мной "внутреннее Приключение" как повод для лёгкого бегства из мира, как бегство от материальных затруднений. Я не верю в "Царствие небесное" и не считаю, что у нас есть право сбежать от мира, эгоистично совершив своё личное "спасение". Напротив, я убеждён, что именно в мире мы должно совершить завоевание и присоединение, мы должны иметь на него воздействие, определённое излучение.

Но о каком завоевании, каком излучении может идти речь, если мы сами не более, чем спутанный вихрь желаний, мыслей, рефлексов, воли, привычек и проектов? Если мы сами меняемся и находимся под командованием наших настроений, нашей трубки или препятствий? Похоже, нестабильность является нашим клеймом. И постоянство, устойчивость -- это то, что мы должны отыскать, наш центр гравитации за пределами любых внешних колебаний, за пределами любых поверхностных водоворотов.

Таким образом, полагаю, что вначале мы должны обрести нашу внутреннюю божественность, наше внутреннее сущностное "Я", прежде чем мы сможем претендовать на то, что мы способны действовать на мир и в мире, способны что-то излучать, как-то влиять; прежде чем мы сможем выполнить действие, которое необходимо выполнить; и неважно, какое это действие, рождено оно случаем, желанием, встречей или мимолётной идеей.

Таким образом, внутренняя логика, как и логика событий, привели меня к мысли о том, что Ашрам является способом добиться этого. Я не считаю Ашрам ни "прибежищем", ни "финалом", но лишь этапом, который должен быть отмечен завоеванием своей внутренней правды и своих жизненных сил, вступлением во владение нашей внутренней реальностью, и тогда, только тогда, после, мы можем надеяться возвратиться в мир, чтобы утвердить свою внутреннюю правду и действовать там, где должны, тогда, когда нужно, и так, как требуется... Конечно, риск велик, мы рискуем потерять себя и окаменеть в Боге -- если можно так сказать; в некотором роде утонуть в космосе... Но риск стоит того. Рискнуть собой, всем целиком, полностью поставить себя на кон, -- есть ли игра, более достойная быть сыгранной, чем эта?

Всё упирается в то, чтобы принять решение и идти до конца. Таким образом, если только не подвернётся внеочередное экстраординарное приключение, я решил 22 сентября сесть на борт "Феликс Руссель", который в первые дни октября доставит меня в Коломбо и затем в Пондичерри. Возможно, прежде чем совершить это великое погружение в неизвестное в стенах Ашрама, я совершу тур в Алмору через Дели. Я так хочу снова увидеться с тобой и поболтать.

............

Мужайся, старина Бернар. Обнимаю тебя со всей своей дружбой и признательностью.

Б.

U

Сен-Пьер, 13 августа [1950]

Клари

Дорогая подруга, я ещё дальше от вас; прибыл сегодня утром к себе в Бретань, уже успел поплавать и испытать добрую сильную волну, и уже исчерпал свою радость. Что мне всё это... Здесь я остаюсь таким же, каким и был, нет средства убежать, мы осуждены самими собой и не можем быть ничем, кроме как самими собой.

В поисках чего я вернулся сюда, в эту страну своей юности? Юности, которой у меня никогда не было, в страну лиц, уже запертых в своих маленьких мирках, которые они так упрямо разрабатывают... Я вернулся найти тех, на кого МОЖНО ПОЛОЖИТЬСЯ, и обнадёживающее чувство того, что на меня могут положиться те, кто меня любит и у кого составлены обо мне радужные представления, в корне неверные -- это смешное упрямство в попытках оживить мертвецов, повторить путь, на котором не найти ничего, кроме собственной тени.

Я уже поворачиваю в Пондичерри и со смешным волнением вспоминаю красный силуэт Z, вызывающий в памяти длинную герань, влажные ночи под шипение сгорающего опиума... Всеми своими силами я пытаюсь ухватиться за что-то, сохранить что-то прочное, но всё летит в тартар, полный разгром.

Вы не представляете, Подруга, что за ужасная пустота, я иду ко дну. Мне не осталось ничего, поскольку я, по всей видимости, хотел видеть своё Счастье вне себя самого, в других существах, в пейзажах, поскольку я не пришёл к тому, чтобы принять своё одиночество, поскольку я боялся своей пустоты. Я жалкая землеройная машина, подделка, фальшивая монета, и я не питаю иллюзий в отношении самого себя.

Впечатление, что всё убегает сквозь пальцы, как песок. Понимаете, я жадно устремляюсь, как изголодавшийся, но встречаю лишь миражи, фальшивое подобие дружбы, любви, юности.

В Париже я также хотел найти М., маленькую буфетчицу -- и всё началось заново, без радости, без любви и истины, просто ради того, чтобы как-то облагоустроить эту ужасную пустоту. У меня ощущение, что я сел на мель, что я смотрю в сотый раз ту же сцену пьесы, которую я знаю наизусть; словно в Huis Clos*, остаётся только "закончить" словами: "Продолжение следует".

Я как будто бесплотный. И не могу принимать участие в жизни других, в их дружбе, в их любви, их беседах, их интересах и проблемах. И смотрю на всё это снаружи, всегда со стороны и никогда "вместе". Если я говорю, говорит как будто кто-то другой, и я делаю вид, как будто имею какое-то мнение, какую-то идею, я всегда действую как будто.

Есть что-то невыносимое в этом прозрачном одиночестве, которое вас не щадит, которое не терпит никаких трюков. Вы понимаете, драма в том, что нет никакого способа схитрить.

И вы, вы, которую я ощущаю как свою плоть; выходит, я снова вас беспокою? Клари, сестра моя, когда уже мы, наконец, будем поглощены Временем, чтобы закончились все разговоры, чтобы больше не о чем было говорить, нечего констатировать?

Последний туз, который я держу у себя в рукаве, словно краплёную карту шулера-неудачника, это моя смерть. Я пока ещё стремлюсь надеяться только на самого себя, именно потому, что ваша уверенность во мне позволяет не угаснуть моему пылу.

Я только что получил ваше письмо, в котором вы делитесь своим Счастьем. Я так рад был узнать, что вы, наконец, счастливы, просто, без историй и лишних слов.

В сущности, Клари, я не способен на радость.

*

* *

18 августа. Клари, всё идёт наперекосяк. Я чувствую себя хуже, чем когда-либо, словно лист, несомый ветром. Я не должен писать вам всё это, но если не с вами, то с кем ещё я мог бы поделиться тем, что со мной происходит? Будто всё во мне рушится ввиду своей неспособности принять жизнь. Понимаете, меня не греет нежность моей матери, а счастливая юность моего брата Франсуа причиняет мне боль, словно это упрёк. Я не в состоянии ОБЩАТЬСЯ. Я заперт в самом себе, связан и не в состоянии полностью открыть все двери, чтобы дышать воздухом просторов.