Чтение онлайн

Ибо подумайте, любезный друг! коль многому важному, удивительному и непостижимому надлежало быть в Натуре и системе Мира устроену и происходить единственно для того по-видимому ничего не значущего и не удивляющего обстоятельства. Чтоб Солнце по одному пути не шествовало, но со всяким днем либо поднималось выше, либо опускалось ниже! Коль великой премудрости надлежало употребленной быть при устроении того, чтоб у нас навсегда одинаковое годовое время и навсегда одна только весна или зима была, но чтобы сии годовые времена друг за другом последовали, и так порядочно друг друга и толь многие уже тысячи лет сменяли. Пробежим, любезный друг, хоть вскользь мыслями все то, что нам о сем известно, а что сама натура уму смертных о том открыть в последние времена благоволила.

В старину только и в глубочайшую древность и одни только наши праотцы думали, и один только подлой и глупой народ думает ныне, что помянутым образом солнце по небу катается и на сем бегу своем ежедневно поднимается выше или опускается ниже. А ныне известное то дело, и ни один из разумных и просвещенных людей не сумневается уже нимало в том, что происходит сие не от движения солнца, но от движения нашей земли, и что не солнце бегает вокруг нас, но наш Земной шар вокруг оного. Известное то дело, что солнце стоит непоколебимо в одном месте, а что нам кажется, что оно бегает, то происходит оттого, что наш огромный Земной Шар вместе с нами вокруг себя беспрерывно вертится и в каждые сутки перевернется один раз, и устроено сие для того, чтоб все бока оного, и все твари, живущие и находящиеся на поверхности оного, могли ежедневно освещаемы и обогреваемы быть, и все могли б благотворительными действиями оного пользоваться. Известное и неповторимое уже то дело, что от самого того делается у нас дни и ночи; от самого того те приятные утры и вечера, которые толико для нас утешительны бывают. И заветное то дело, что мы по вечерам по одной привычке только говорим, что Солнце садится и закатывается за Горы, холмы и леса, а в самом деле оно не престает ни на минуту продолжать свое действие; но в то время, когда скрывается от нашего Зрения, начинает освещать и таким же образом обогревать обращающийся к нему бок Земного Шара и те страны и твари, которые обитают и находятся тамо, и продолжает делать сие во все то время, покуда продолжается у нас ночь и покуда обернется и нам опять наш бок, и таким же образом поутру, оставив их, начнет паки нам благодетельствовать.

Но теперь, прострем, любезный друг, мысли свои далее и подумаем о том, отчего бы собственно земной наш шар сим образом вокруг себя вертелся? Кто приводит его в движение таковое и в движение толико порядочное? Колико сот, колико тысяч лет уже прошло, как началось оное: но со всем тем происходит сие всегда наипорядочнейшим образом, и никогда не примечено в том ни малейшего беспорядка. Колико часов и колико минут должно дню или ночи, в которое-нибудь известное время в году продолжаться, толико и продолжаются они всякой год в то время и с такою точностью, что мы можем не только час, но самую ту минуту назначить, в которую Солнце взойтить или закатиться в то время должно. Никогда не происходит в том ни малейшей ошибки, и никогда не вздумается Солнцу ни одного часа лишнего над нами или под нами позамедлиться. Но можно ли и произойтить в том Ошибки, когда устрояла и распоряжала сие рука всемогущего и премудрого зиждителя и устрояла с таким непостижимым искусством, что умы смертных колико ни напрягают свои силы к усмотрению причин, понуждающих Землю продолжать сим образом беспрерывное свое круговращение, но со всею своею премудростью не могут усмотреть и проникнуть ни малейшей черты, до сего относящейся, и пункт сей остается и поныне и останется, может быть, навсегда для них совсем неисповедимым и сокровенным.

Но сего еще не довольно, но с мыслею о сем встречается другая, относящаяся до другого, хотя также нам известного и весьма важного, однако по такой же привычке нимало нас не удивляющего обстоятельства, на которое в самом деле не меньшаго удивления нашего достойно, а именно: того обстоятельства, что помянутые дни' и ночи бывают у нас только 2 раза в году и то самое короткое время между собою равны, а в прочее время в году видим, мы всегдашнюю между ими неровность и ежедневную прибавку или убавку оных, происходящую, однако, с наблюдением наиточнейшего и толь многие веки всякий год одинакового порядка. Обстоятельство сие нам всем известно. Мы видим оное ежедневно, но никому почти из нас в мысль не приходит подумать о том, отчего бы это так делалось? и что б собственно причиною тому было, что наблюдается натурою и в сем случае такой порядок? и в декабре, на примере, не случится никогда таких длинных дней, какие бывают в апреле и мае, а надобно опять быть апрелю или маю для оных.

Единых ученых и старающихся вникать в устроение натуры столько, сколько пределы разума им дозволить могут побудить сей пункт к дальнейшим помышлениям и догадкам. Сии не успели начать о том думать, как стали догадываться и усматривать, что всему сему не можно б никак происходить, если б земля помянутым образом вертелась, стоя на одном месте, но что для сего предписано ей иметь и другое движение и, вертясь вокруг себя, бегать еще по неизмеримому пространству воздуха и в превеликом отдалении вокруг Солнца, бегать всегда по единому пути и бег сей оканчивать всегда единожды в годичное время. Но и от сего одного не произошло б еще таковой удивительной и всегда одинаковой неравности в днях и ночах, но надлежало чтоб оба сии движения были друг другу несообразны и не так происходили, чтоб обращение Земли вокруг себя сообразовывалось с бегом ее в округ солнца, и мысленная Ось, вокруг которой обращается сей шар, наклонялась бы всегда в ту сторону, куда бежит оной, описывая дугообразную черту свою около солнца или, яснее говоря, и сравнив землю с яблоком, имеющим внизу Стебло, а вверху струп от бывшего и засохшего цветка и вертящимся вокруг себя так, чтоб сей струи и стебло были на одном месте и составляли концы оси, бежала б по дороге своей вокруг Солнца всегда поминутным струпом по пути вперед, а стебло имея всегда позади. В сем случае, не только не было б у нас ни весны, ни лета, ни осени, ни зимы, но и всего того удивительного различия в долготе дней и ночей, какое мы видим, и что удивительнее всего во всех разных странах н пределах земного шара неодинакового, а многоразличного и всякой стране особливого и ей только свойственного. Не было б, говорю я, того, чтоб в иных местах зимою по нескольку месяцов продолжалась ночь, а летом по нескольку месяцов день беспрерывной. Для всего того нужно было другое и такое распоряжение в первом ее движении или обращении вокруг себя, которому мы довольно надивиться не можем, а именно такое, чтоб на пути своем вокруг солнца вертелся б сей шар вокруг себя всегда в одну сторону и нимало никуда не наклоняясь. Словом, чтоб концы Оси его или помянутые, взятые в сравнение, струп и стебло яблока всегда устремлены были в одну, в начале им назначенную страну, нимало не соображаясь с дугообразною чертою, каковою бегает земля вокруг солнца. Сие то странное и удивительное обстоятельство производит все те выше упомянутые разности и неровности дней и ночей на всем Земном шаре, которым мы довольно надивиться не можем. Наконец и сего всего далеко еще недостаточно к тому, чтоб могла происходить у нас перемена в годовых временах. Все сие не в состоянии еще было производить на Земном шаре всегда различную степень теплоты и холода, но к сему потребно было еще другое не менее чудное и не менее удивительное распоряжение. Чтоб происходило и делалось у нас сие и оттого была б у нас весна, лето, осень и зима, угодно было великому устроителю мира сделать еще нечто особливое, а именно при помянутом бегании Земли вокруг солнца повелел он ей бегать не всегда от солнца на одинаковое расстояние, но иногда приближаться к нему несколькими мильонами верст ближе, а иногда удаляться от него несколько мильонов верст далее. Одним словом, чтоб она бегом своим описывала черту, не совершенно круглую, а овальную или круглопродолговатую. Распоряжение сие сделано для того, чтоб в первом случае и когда земля приближится к солнцу ближе, лучи оного действовали на поверхности земной сильнее и, производя более жара, производили у нас лето, а в последнем и когда удалится она от Солнца далее, лучи оного действовали слабее, и оттого происходила у нас Зима, а от среднего расстояния оной от солнца имела б весна и осень свое происхождение. Вот причина, отчего в зимнее время солнце и в самые полдни ничего не греет, хотя видим мы его столь же ясно светящим, а в летнее при самом вечере и когда солнце таково ж уже низко, как зимою в полдни. Чувствуешь, однако, от него превеликой еще жар и теплоту, и не доказывает ли все вышеупомянутое, что всему тому, как и самой теперечней нашей Тали, прит-чиною то, что мы несколькими мильонами верст придвинулись к Солнцу нашему ближе, нежели как находились в минувшие месяцы, нето теперь со всяким днем придвигаемся мы к нему ближе.

Окончим же теперь, любезный друг! все сии рассуждения и помышления тем, чем всегда таковые помышления оканчивать нам должно и надобно, а именно возношением сердец и прострением душевных очей и мыслей наших к премудрому устроителю натуры и возданием ему хвалы и благодарности за все учиненные им для пользы нашей, а вкупе напомянуть вкратце вышеговоренное. Подивимся еще раз непостижимой его премудрости, с каковою он все сие устроил. Грубейшим невеждою быть надобно тому, кто б вздумал сказать, во всём том нет ничего чудного и удивительного, ибо, умалчивая о прочем, нам нужно только подумать о том, кто и каким образом заставляет толь огромной величины шар, каковой составляет земля наша, иметь упоминаемое выше сего сугубое и толь скорое движение? Кто заставляет его, как легкий шарик, и толикою скоростью летать по воздуху вокруг солнца, что в одни сутки оной несколько десятков тысяч верст перелетает? Кто поддерживает такую тягость, какую наш Земной шар в себе имеет, на толь жидкой стихии, каков есть верхней воздух? Кто предписывает путь ему и заставляет толь точно наблюдать единожды назначенную для бега его черту, что оной никогда ни на один шаг с оной не сбивается и ни в сторону не подается ни вниз и ни вверх не опускается и не поднимается, а и во всем скором беге такую верную наблюдает препорцию, что чрез год возвращается опять точно на то место, где находился за год до того времени. Нужно, говорю, подумать только о сем одном хорошенько, как не будем мы знать, что говорить от удивления, и нам не останется ничего иного, как признать, что все сие суть дела великого нашего Господа, явные доказательства бесконечной его премудрости и силы и что дел его разум наш со всею остротою и премудростью своею не в состоянии проникнуть и понять и тысячной доли!

Не будем же, любезный друг, подражать сим грубым невеждам, но, не преставая никогда не удивляться устроению натуры и всем делам господним, препроводим дни свои в беспрерывной ему хвале и благодарении за все его блага.

Сим окончу я, любезный друг! севоднешнее мое писмо и остаюсь и прочее…

Любезный друг!

Насилу, насилу дождались мы того столь давно и с толиким вожделением ожидаемого пункта времени, в которой начали площадки на улицах и дворах переменять свой прежний грубой колер на зеленоватой. Цвет их теперь хотя еще и непрелестен, но мысль, что скоро и очень уже скоро покроются они тем прекрасным бархатом, которой толико утешителен для глаз наших в первые весенние дни, и толико прелестным всякий год нам представляется, делает уже и сию едва только приметную зелень нам драгоценною. Око наше, не видавшее толь долгое время бархатных и прелестных ковров тех, которыми натура укрывает в вешнее время все лицо Земли, не может довольно насмотреться и не может довольно налюбоваться уже оною. Ах, любезный приятель! как мила нам сия ничего еще не значущая травка! С какими восхитительными чувствами смотрит на нее уже теперь чувствительный любитель натуры! Какою сладостью напояется вся душа его при сем зрелище! Но что я говорю. Один ли любитель натуры веселится теперь оным? Не чувствуют ли и все прочие смертные, обитающие в местах и пределах, подобных нашим, некоего особливого теперь удовольствия, а особливо в светлое утро начинающегося прекрасного дня, и когда малая зелень сия освещается сбоку взошедшим только ясным Солнцем. Самые души, погруженные в наигрубейшее невежество, самые те, которые никогда не ощущали сладостей, производимых красотами натуры в чувствительных и просвещенных душах, которые о блаженстве сопраженном своем и понятии не имеют да и к чувствованию оного по грубости своих мыслей не способны, самые крестьяне, толико от оного удаленные, не могут взирать на первую сию и важную перемену натуры без некоего особливого удовольствия и сладости. И они уже указывают друг другу сию зелень, и они об ней между собою разглагольствуют. А маленькие дети их, сии невинные твари, как резвятся, как играют и как валяются по сим зеленеющимся и пообсохлым полянкам. Истинно налюбоваться никогда довольно сим зрелищем не можно!

Но обратимся, любезный друг, к себе. Обратимся ко всем сотоварищам нашим, обратимся ко всем тем, которые привыкли уже сего рода к невиннейшим и для них наиценнейшим увеселениям, доставляющим им толь великое множество блаженных минут в жизни. Коль важна для всех их сия важная эпоха годового времени. Эпоха, с которой начинается период самой достопамятнейший во все течение года. Во всей натуре происходит теперь наиважнейшая перемена и, пробуждаясь час от часу более из своего долговременного сна, производит свои действия. Бесчисленные мильоны удивительного и непостижимого устроения наших, сокрытых от любопытных очес смертных и стоявших несколько месяцов без своего действия, начинает теперь паки возобновлять оное. С другой стороны, толикие ж мильоны одушевленных тварей пробуждаются теперь из своего долговременного сна, имевшего сущее подобие смерти, и влас-но как воскресая начинают новую жизнь и с нею новые деяния, труды и заботы. Те ж, которым натура не назначила по примеру их умирать на все зимние месяцы и коих жизнь и деяния не пресекались и в оные, начинают теперь заниматься новыми деяниями, новыми промышлениями и новыми заботами. Словом, вся натура находится теперь в движении. Движении толико же новом, колико удивительном.

При такой всеобщей и важной революции натуры могут ли они остаться бесчувственными, когда и не столь общие наималейшие частные перемены, бываемые в натуре, привлекают их к себе внимание и когда они привыкли уже и те не пропускать без примечания, но извлекать из них поводы к полезным для себя упражнениям. И телесным и душевным очам таковых любителей натуры предлежит теперь беспредельное поле для обозрения. Предлежат тысячи предметов, могущих увеселять их зрение и вкупе занимать умы их наиувеселительнейшими помышлениями. Куда ни обратят они теперь свой взор, куда ни прострут свои помышления, в область ли стихиев, в беспредельное ли царство животных, в области ли зверей, птиц, рыб, гадов и насекомых, и наконец, в самое ли общество разумных и им подобных тварей, как всюду встречаются с ними бесчисленные предметы, привлекающие их к себе око и подающие повод к различным помышлениям, толико же полезным, колико увеселительным, и множество их так велико, что любитель натуры не знает иногда, к которому из них прилепиться и которым дать преимущество пред другими.

Возьмем в пример одну давичную маленькую и ничего еще не значущую зелень, зрение наше теперь утешающую. Одни сей предмет в состоянии любителя натуры не только утешить и увеселить своим видом, но и тюдать ему и множество поводов к увеселительным помышлениям. Пробежим оные, любезный друг, хоть вскользь и испытаем исчислить оные, буде только то возможно.

Любитель натуры на зелень сию смотрит далеко не с такими глазами, как простолюдин и такой человек, который о искусстве увеселяться природою никакого понятия не имеет. Он, смотря на оную, во-первых, сравнивает умственно цвет ее со всеми известными ему разными другими колерами и утешается особливостью ее — зелени. Мысли о переменяющемся со всяки?^ днем ее колорите и обстоятельство, что зелень сия с каждым почти часом становится живее, лучше и прелестнее, его утешает. Он, смотря теперь на оную и совокупно на светлое и яхонтовое небо с летающими по оном легкими белыми облачками и на прочие видимые в той стране поля, леса, деревья, здания и др. вещи, воображает себе, что он смотрит на ландшафт и на картину, нарисованную в сей день премудрою натурою, и на картину такую, которою любоваться можно ему единой только раз в году, ибо уверен, что через день будет она уже в ином виде. Для сего любопытное его око спешит замечать зсе, что в ней есть хорошего и приятного, и успевает тем веселиться. Он рассматривает все части сей изящной картины, десницею всемогущего нарисованною, и прилепляется преимущественно к тем бликам и местам, которые красивее прочих и внимание его к себе более других мест привлекает. И тут с каким восхищением взирает он на иной холмок, более прочих зеленеющийся, и власно как превозносящемся красотою своею пред другими худшей еще вид имеющими местами. Он ищет зрением других ему подобных или еще лучших открывающихся вдали. Вид зеленеющего ржаного поля привлекает к себе его внимание. Прекрасная зелень, подобная празеленному бархату, приводит зрение его в новое восхищение. Он устремляет его на оное, любуется ею и вкупе радуется духом, напоминая, что прекрасная сия вновь оживающая зелень обещает изобильный урожай ржи, сего толико нужного для человеческого рода произрастения. Встречавшиеся с зрением его в той же стороне отдаленнейшие местоположения, покрытые некаким топким голубым туманом, и представляющее наипрекраснейшее и такое зрелище, какое в точности не может изобразить никакая рука смертных, увеличивает еще более его удовольствие, ощущаемое им в сии минуты.

Однако он при сем одном не остается. Для него было бы еще слишком мало, если б похотел он тем все свое увеселение кончить. В сем случае было бы оно толико же кратковременно и толико же не совершенно как чувствуемое и многими другими при смотрении на сию зелень и на сей предмет новой. Он, полюбовавшись предметом сим своим чувственными очами, идет далее и заставливает толико же любоваться и веселиться оным и свои душевные очи. Они переплетаются ближе к нему своими помышлениями, простирает оные на самое существо сей прелестной зелени, вникает в самое оное, раздробляет его в части и помышляет о каждой из них особо и из каждой извлекает для себя новое удовольствие и новую утеху.