Чтение онлайн

Тут прежде всего представляется уму его, что зелень имеет происхождение свое ниотчего иного, как от множества оживающих травок, начинавших паки таким же образом рост, как оживали ж и росли они за год да сего в сие время. Он помышляет далее, что травок сих бесчисленное множество, что зелень и наималейшей площадки наималейшего бугорка составляется из превеликого сонмища оных, сонмища из нескольких сот или паче из нескольких тысяч особых произрастений состоящего. Что каждое из них составляет особую и таково устроения машину, которой довольно надивиться невозможно и которой во внутренное устроение в самую точность проникнуть никакой ум смертных был еще не в состоянии, что машины сии устраиваются вновь всякий год невидимою рукою и что сему созиданию и устроению их производится в самое теперешнее время начало и основание. Тако помышляя, дивится он сему и ласкается надеждою вскоре увидеть опять чудные здании сии в полном их совершенстве и иметь паки повод удивляться оным.

Простирая мысли свои далее, напоминает он все то немногое, что ему о растении трав и что натура о действиях своих уму смертных сама открыть благоволила. Он напоминает, что Натура чудные здании сии созидает и устрояет хотя неизвестным и уму нашему непостижимым образом и искусством, однако не совсем беспосредственно, но при посредстве и вспоможении многих других готовых уже веществ и машин, предварительно для сего ею либо в минувшее лето либо за многие уже до сего годы заготовленных и до сего времени в целости сохраненных и от всей суровости стужи сбереженных. Машины сии, сокрытые ею в самых недрах земли и известные как под именем кореньев и семян, привлекают новое к себе его внимание. Он смотрит на все оные мысленными очами своими, как на некакие сокровенные и толико ж удивительного устроения орудия, натурою для произведения новых произрастений употребляемые и во все течение прошедшей зимы без действия находящейся. Он напоминает все то немногое, что ему о устроении оных известно, воображает, что все они по повелению натуры начинают теперь свои действия, что действия сии состоят хотя по-видимому ни в чем ином, как всасывании или в себе из земли влажности, но в самом существе толико удивительны и мудрены, что никакой ум смертных их постигнуть и им довольно надивиться не может. Известное ему обстоятельство, что все произрастания составляются не из одних водянистых частиц, но в существе оных имеет соучастия и воздушные, и огненные, и масляные, и смолянистые частицы, и что всего удивительнее, что все части сии не во всех травинках и произрастениях одинаковые, но как сами по себе различные, так и не в одинаковой мере всем произрастениям натурою разделяются, открывают любителю натуры новый путь и новое обширное поле к размышлениям, а вкупе к увеселениям душевным.

Обращая мысли свои на сей предмет с некаким благоговением мыслить и чудится непостижимой премудрости, какую употребляет в сие время натура в деяниях своих. Тамо видит он мысленными очами своими чудные действия лучей благотворительного солнца, приводящих теплотою своею все стихии и мильон разных частиц в движение и заставливающих водянистые, а с ними вкупе серные, селитряные, солонистые и многие другие частицы выходить из недр земных и подниматься в Атмосферу. Здесь видит он воздух, по повелению натуры поднимающий все оные в высоту и быстрым движением своим сгоняющий их в тучи и облака и заставляющий паки упадать их в других и тех самых местах на землю, где нужны сии для произведения произрастений и составления машин выше упомянутых. Тут видит он стоящие уже отверстыми и готовыми для принятия их в себя мильоны наимельчайших трубочек с отверстиями своими, из коих составлены коренья произрастений и есть их с жадностью хватающих в себя оных как некую природную свою пищу, но — о вещь, удивления достойная! — глотающие их не все сплошь и какие ни попало, но власно как с превеликим рассмотрением одни только те, какие которому произрастению нужны и для составления его необходимо надобны, а до прочих не касаяся. Обстоятельство сие поражает любителя натуры толиким удивлением, что он приходит почти в восторг, пресекает помышления свои и, обращая очи свои к небу, вопиет «О глубина премудрости и разума устроителя натуры и распорядителя всего того, что я теперь вижу перед собою».

Препроводив несколько времени в сих и подобных сему размышлениях, простирает он мысли свои далее и целию оным избирает еще один предмет, не меньшего внимания достойный, а именно те многоразличные пользы, для которых все травки сии теперь натура производить начинает. Тут отверзается умственному взору его паки обширное поле ко многим увеселительным помышлениям. Не втуне вещает он сам себе и, верно, не для того только Натура все сии мильоны чудных машин производит, чтоб они зеленью своею увеселяли очи смертных! Коль многочисленно количество тех, кои ею достойно и так не веселятся, как должно, но напротив того, сколь велика толпа тех, кои смотрют на них с хладнокровием и равнодушным оком и кои чудные машины сии с таким же бесчувствием попирают ногами, как и скоты бессмысленные? Нет, для сего единого не можно, чтоб натура производила только премудрое и великое дело, но она имеет вкупе притом и многие другие свои виды. Телесное око мое теперь хотя не видит, но ум вещает мне и уверяет заподлинно, что вместе с сею оживающею травою просыпаются теперь из глубокого и долговременного сна бесчисленные мильоны одушевленных и таких тварей, которым сонмище травинок сих натура таким же обиталищем быть определяет, каким она зверям леса и дубровы назначила. Твари сии, хотя по мализне своей нами не удостоиваются дальнего примечания, но в рассуждении устроения своего толико ж или еще вящего удивления достойны, как и большие звери и скоты. Все они с нетерпеливостью уже дожидаются, чтоб скорее выросла сия трава, дабы им между травинками можно было так, как между деревьев и кустарников, ходить, бегать, искать себе пищу и пользоваться теми выгодами, какими им по роду их жизни-наслаждаться можно. И вот несколько дней, несколько недель мне только подождать, как удостоверят меня в том и самые глаза мои. С каким удовольствием стану я смотреть на маленьких разнообразных и чудного устроения животных сил и на разные деяния оных? Как буду веселиться скорым-скорым их беганьем, искусным взлезанием на травки и пролазывания через оные! С каким удивлением примечать ревностное старание искать себе пищу и заботливость их о себе и о сохранении жизни своей. Для многих из них и самая низкая трава служит уже дремучими лесами, в коих они большую часть года живут, питаются, размножаются и находят все удовольствия, какие только назначила им натура. Коль многим из некоторые части сих травинок служат наилучшими конфектами, а сгибы листков их и прочие неровности и пустоты на стеблях их спокойными логовами и обиталищами, укрывающими их от стужи и от других зол, которым они подвержены бывают.

Но для одних сих маленьких бесчисленных животных трава сия нужна и полезна? Не известно ли мне, что самые скоты сии, для услуг и пропитания нашего назначенные, большие твари с толикою ж нетерпеливостью оных дожидаются? С каким удовольствием видел уже я их по сей оживающей травке ходящих и премены той сухой пищи ищущих, которая им в зимнее время уже прискучила! Сия наиболее для пищи и пропитания их назначенная трава служит им теперь наисладчайшим конфектом. Они ищут ее, сщипывают с удовольствием едва показывающиеся из земли верхушечки оной и услаждают ими вкус свой, утоляя вкупе и свой Голод.

А из сего последнего не проистекает ли и для самих нас бесконечная польза? Что б было, если б скоты наши, которые нам толико нужны и необходимо надобны, сей травы не имели? Чем бы стали мы их кормить и чем бы питать в летнее и зимнее время? Можно ль и существовать без оных? И каких выгод и удовольствий лишились бы мы, не имея оных?

Мысль сия побуждает любителя натуры паки несколько минут остановиться и испустить из себя вздох благодарности к небу и устроителю натуры за толикое его об нас попечение. После сего обращается он паки к траве своей, начинает помышлять несколько тож и том же предмете и умственными очами взирать на то, для чего скотам назначего сим травы снедать н что собственно они в них производят? При сем случае отвергается паки ему обширное поле к размышлениям и представляется множество новых поводов к удивлению. Он напоминает все то, что ему в устроении тех скотов и зверей известно, мыслит о том, как они питаются и что происходит в них от съеденной ими травы. Он воображает себе мысленно, что из снеди сей внутренние их орудия извлекать сладкое млеко, млеко сие превращается в кровь и соки, из них составляется тело и проч. части оных. Тело же их наконец служит нам пищей и производит то же в нас, что трава в оных. Он углубляется в обширные сии помышления, удивляется и в сем случае премудрому устроению натуры и связи между всеми живыми созданиями и не может всему тому довольно надивиться.

Наконец, встречается с помышлениями его еще одна польза, производимая травами, и польза, подающая опять повод ко многим пространным и утешительным помышлениям. Ему приходит на мысли то известное ему обстоятельство, что кроме польз, производимых травами, нет почти ни одного рода произрастения, нет ни одной травы, которая бы какой-нибудь и особенной не производила пользы. Неизвестно ли о весьма многих из них, что они кроме способности к пище зверей и скотов таковым же образом могут питать и самих нас. А что того еще паче имеют в себе и врачебные силы и качествы, помогающие нам от разных недугов и нередко спасающих самую жизнь нашу. Мысль о сем и о попечении об нас и с сей стороны благодетельною натурою побуждает его паки к благодарности производителю… С благоговением, достодолжным всякой разумной твари, возводит он мысленные и душевные очи к Оному и благодаря воздает ему хвалу и честь достойную!

Вот слабое, краткое и весьма еще недостаточное исчисление всех тех предметов, какими могут заниматься мысли любомудрого любителя натуры при зрении на одну оживающую теперь траву. А что должно б было мне пересказывать, если б таким же образом пробежать хоть также вскользь и прочие натуральные предметы, предлежащие теперь его зрению и какой может он устремлять свои телесные и душевные очи. Я конца бы не нашел, если б восхотел углубиться во все оные. Но как и сего уже довольно, то дозвольте мне, любезный друг, сим теперешнее мое письмо кончить и сказать вам, что я есмь ваш друг и проч.

Любезный друг!

В сию только минуту возвратился я из своего сада и как ни устал, но сажусь теперь же к тебе писать и сообщать удовольствие свое, какое имел в севодняшней прогулке. Несколько дней, по причине беспрерывных ветров, принужден я был сидеть взаперти и удовольствоваться одним зрением из хором на те красоты натуры, какие из окон моих видны, а севодни не мог уже никак удержаться, чтоб не выттить и не обегать всех садов и лучших мест, вокруг жилища моего находящихся. Ни продолжающийся еще ветр, ни слабость здоровья моего меня не остановило. День такой ясной, погода столь теплая, и весна уже столь близко подвинулась к нам для показания себя в наиторжественнейшем своем виде, что был бы поистине самой грех, когда б просидеть теперь без дальней необходимости в четырех стенах и не воспользоваться теперечним случаем к увеселению себя красотами натуры, число которых с каждым днем умножается уже более.

И так ходил я, любезный друг, со двора, обходил множество мест, налюбовался множеством новых предметов, и прогулка сия сопряжена была с столь многими для меня удовольствиями, что и теперь еще вся душа моя напоена еще оным.

Ах! как все уже и теперь на дворе мило, все утешительно и все прекрасно. Куда ни обратишь взора своего, повсюду встречаются с ним уже множество предметов, прельщающих и утешающих оной. О как бы делал я, чтоб мог изобразить тебе одним словом, сколько невинных радостей и сколько наисладчайших удовольствий они во мне производили. Но как сего не можно, то испытаю пересказать тебе хоть нечто о моей прогулке и о том, что я видел и чем утешался во время оной.

Вся натура была уже теперь совсем в ином виде, нежели тогда, как писал я к тебе в первый раз о траве, начинающей только ожидать и производить на поверхности земной уже некоторую зелень. В немногие те дни, которые миновали с того времени, произошло уже тысяча перемен во всей натуре. Самая та трава представилась уже очам моим в лучшем и несравненно в великолепнейшем виде. По всей обширной, ровной и известной тебе площади, посреди которой воздвигнут пышной храм в селении здешнем, распростерт уже был бархат как прекраснейшего зеленого колера. Цвет оного был уже повсюду прелестен и повсюду единоравен. Не видно уже было нигде ни малейшего черного пятна, какими испещрено было за неделю до сего сие место. Все они покрылись нежною и прекрасною зеленью, и видны были на ней одни только белеющиеся, как снег, ткани, распростертые на мяхкой мураве и лежащие на солнце. Рука трудолюбивых поселян произвела и положила их тут рядами, дабы вешнее благотворное солнце и усовершенствовало труды их и придало им белизну, подобную снегу. Дыхание ветра, власно как досадующего, что они лежучи тут мешали рость бесчисленному множеству нежных травинок, находящихся под ним, поднимало края и концы оных и скручивало власно, как играло сими белыми полосами. Оно сгибало и разбрасывало их в приятном беспорядке. Черные и широкие полосы, простиравшиеся до сего чрез сию обширную площадь, пробитые колесами и конями путешественников, восприяла теперь далеко уже не столь грубой и дурной колер, какой имела она прежде. Не было уже на ней ни малейшей грязи. Ветры и благотворные лучи солнца извлекли из ней всю излишнюю сырость и, обсушив всю поверхность земли, и самым голым местам придали уже лучший и приятнейший вид. Но не успел я на одно из таковых мест нечаянно взглянуть, как новое увеселительное зрелище представилось очам моим. Целые тысячи маленьких и наинежнейших травинок вылезло уже из серой поверхности земной, и готовив укрыть и сие место зеленью.