Чтение онлайн

Читаю свои же письма к тебе и поражаюсь, сколько во мне рассудительности и готовности принять любые условия. Так чем не угодил я тебе?

Жутко больно сортировать разрозненный материал и придавать ему форму. Но начало положено. Закончу главу — и пришлю тебе. Первую главу уже присылал.

О, Кики пришел. Сейчас отдам письмо, пусть на почту снесет. Весь день работал над романом. Больно как… сдуреть можно. В писательстве нет искусства! Келлс говорил: «У тебя шило в жопе, какой из тебя писатель?»

Люблю, Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Танжер,

клиника Бенхимоля [314] 21 октября 1955 г.

Письмо номер «В» [315] (написал его до того, как получил письмо от тебя)

Дорогой Аллен!

Письмо номер «А» — это начало второй главы романа об Интерзоне. Она почти готова, есть уже страниц сорок. Пришлю ее где-то через недельку.

Мне по-прежнему колют сорок миллиграмм долофина каждые четыре часа. (Это приблизительно один гран М.) Случалось и комфортней лечиться. Курс займет месяца два, но зато выйду отсюда полностью здоровым, смогу пить и обходиться без наркотиков.

Глава вторая называется «Избранные письма и заметки Ли». Под таким соусом я могу пихать туда абсолютно все письма, даже любовные, могу брать в дело и неполный материал — словом, все. Само собой, все письма я не использую — из сотен посланий составляю одну страницу главы.

Забавно, как письма срастаются. Беру одно предложение, а оно за собой утягивает целую страницу текста. Выбирать фразы трудно, и делаю это я очень бережно. (Работаю с прошлогодними письмами и заметками от руки полугодичной давности.)

Пока создается лишь черновик, рамка. Планирую перемежать главы из писем и заметок с главами вроде первой, где повествование линейное. Вполне может статься, что заметки и письма перейдут в приложение. Посмотрим. Месяца через два должно накопиться достаточно готового материала, который можно показывать издателю. Если, конечно, таковой на мою книгу найдется. Главы из писем и заметок составляют некое подобие мозаики, и в расположении ее частиц заложен тайный смысл. Они — словно натюрморт из вещей, забытых в гостиничном шкафу.

Перечитываю свои письма и много думаю о тебе. Прошу, приезжай, не тяни! О моих чувствах к тебе прямо сейчас не беспокойся. Я сам о них нисколечко не тревожусь. Право слово, лучше тебе сюда приехать, чем мне переться во Фриско. Штаты — не для меня; мне больше пространства давай, больше свободы.

Мысли все чаще обращаются к преступлению. «В мозгу мой страшный план еще родится, а уж рука свершить его стремится» [316] . Самое утонченное — шантаж. Утонченное значит: когда наступает момент истины, фасад крутизны клиента падает. Прямо в штаны кончить можно. Во второй главе такой момент есть.

Писательство убивает меня. Вводные конструкции атакуют, рвут на части бедного автора. Я совершенно не управляю тем, что пишу. Должно быть наоборот! Я будто святой Антоний с полотна Иеронима Босха или как его там.

Прочитал книгу о работах Клее. Внушает. Картины — и впрямь как будто живые. Еще заимел роман Жене «Дневник вора» в переводе на английский; перечитал его несколько раз [317] . Говорю тебе, Жене — величайших из ныне живущих прозаиков. Обязательно прочитай «Дневник вора»: там есть сцена, когда героя в тюрьме Санте седлает здоровенный негрила: «Затем, разморенный, негр обрушится на мои плечи тяжестью своего мрака, в котором я, открыв рот, растворюсь. Мне передастся оцепенение негра, прикованного своим стальным стержнем к этой сумрачной оси. Затем придет легкость, ответственность позабудется, и мой ясный взор, каковой орел даровал Ганимеду, воспарит над миром». Перевод недурен — везде, кроме диалогов, там применили устаревший сленг, на котором уже никто и не разговаривает: «Пришью кого-нибудь за мелкую монету». Бред. Оставили бы французский сленг и дали бы сноску.

Перечитываю твои письма и стихи. Вот эти строки из «Сиесты в Хибальбе» [318] : «Беспристрастный привет летит через время…», «скользнул из слабеющей хватки каменных рук…», и еще целая строфа, которая начинается со слов: «Поднимается времени стена неспешная…» Здорово, слов нет. «Как адвокаты, когда горят они, визжат…» ХМ-М-М… А вот строка дурная, и своей дурностью убившая меня наповал: «Имел я деньги…» В общем-то поэма неплоха, но со «Строфами», лучшей твоей работой, ни в какое сравнение не идет; просто не воспринимается как единое целое. Я не выделяю из «Строф» [319] отдельных строк, потому что вся поэма отлична — целиком. Кажется, я писал тебе, как поэма, посвященная гибели Джоан, поразительна — неприятно, надо сказать, поразительна. Думаю, из-за личных ассоциаций. Цепляет — значит ты молодец, с задачей справился.

Мистический момент, когда «цветы глядят подобно зверю» напоминает мне собственный опыт опьянения яхе. То же самое есть и в картине Клее «Болтливость», она в точности передает то, что видел я, закрыв глаза, когда балдел под яхе в Пукальпе [320] .

[…]

Интересные люди съезжаются к нам в Танжер: Дэйв Ламон, молодой канадский живописец, который каждый день меня навещает; Крис Уонклин, канадский писатель; Пол и Джейн Боулз в последнее время перестали меня избегать; Чарльз Галлагер, офигительно образованный и остроумный, пишет историю Марокко для Фонда Форда; виконт Ильский, блестящий лингвист и адепт оккультизма; Петер Мэйн, автор «Улиц Марракеша» [321] . Короче, нашего полку прибыло. Надеюсь, и ты к нам в скором времени присоединишься. Привет Джеку и Нилу, если увидишь их.

Люблю, Билл

Р.S. «На закате» и «Ее помолвка» мне очень понравились.

Поэма Уоллеса Стивенса — вещь! Прежде я его не любил, но сейчас говорю: это лучшее, что он написал [322] .

ДЖЕКУ КЕРУАКУ И АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Клиника Бенхимоля, Танжер

23 октября 1955 г.

Письмо номер «С»

Дорогие Аллен и Джек!

Кики принес ваше письмо — даты нет.

Аллен! Я отрежу себе правое яйцо, только бы увидеть тебя. Но вот упасть мне на месте, и пусть меня парализует, и пусть хер у меня отвалиться — во Фриско я не собираюсь! Ты читаешь между строк, и читаешь то, чего я не писал. Во-первых, бабла у меня нет. Писал я тебе на кумарах. Да и вообще, в Танжере начинается движуха… Именно сейчас не знаю, что делать, когда выйду отсюда, и это пакт, в смысле факт.

Идет война, и я хочу в ней участвовать; есть, оказывается, свое подобие яхе, только называется «перганум хармала», его берберы принимают; есть Баррио-Чино [323] в Барселоне, о котором Жене писал… в Испании вообще много всего, к чему я испытываю близость.

Может, я еще с Чарльзом Галлагером отправлюсь в сухопутное путешествие до Персии, может, навещу Ансена в Венеции, может, в Грецию смотаюсь — погляжу на монастыри, практикующие гомосексуализм, в Югославию там… И еще хочу пробурить себе тоннель болтометром с одного конца Интерзоны в другой. Устал я от моногамии с Кики.

Драйден говорит о Золотом веке: «Тут каждый, всяк приговорен к другому» [324] . Вернемся же в этот Золотой век! Как в песне поется: «Мальчишечьи сны, как ветер, вольны…» [325] . Тем более, мой мозг кишит идеями, как сделать бабки, и некоторые мысли не совсем законны. Моя прекрасная ночная сестра вдула мне, и кайф ударил по кишкам — мягко, сладенько. Эту ночную сестру я намеренно называю «моя прекрасная ночная сестра», чтобы не спутать с другой — первостатейнейшей клизмой, которая недавно вогнала мне в вену чистую воду. По ходу дела, крадет мою дозу и сама потребляет. Хотя по женщине я сказать не могу… и по китайцу тоже. Да и похер, больше она ко мне не притронется.