Чтение онлайн

Возможно, неудачи двух последних лет не случайны и посланы, чтобы показать: джанк губителен, и если я хочу чего-то добиться, надо избавиться от него. Никаких «последний раз вмажусь». Нет джанку в любой его форме.

[…] Интересного сказать нечего, пишу только, чтобы ты знал: дела у меня стронулись с мертвой точки. Сейчас, до отъезда, надо отнести это письмо на почту.

Люблю, Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Пиши мне по адресу: Англия, Лондон, SW3, Эджертон-гарденз, 44

8 мая 1956г.

Дорогой Аллен!

Мне по-прежнему хуево. Заснуть получается только к рассвету, на час или два. Могу пройти пешком сотни миль, пока ноги не подкосятся от усталости, и все равно не усну. Секс? Какой на хер секс?! От одной мысли страшно становится… Вчера сходил на жуткую гей-вечеринку, где меня принялся мацать и делать намеки член парламента, либерал. Говорю ему: «Я сейчас и Ганимеда отшил бы, что уж о тебе говорить» [345] . (Самому либералу — под полтос.)

Я ни в одном глазу. Ни коды, ни болеутоляющих, вообще ничего. Даже снотворного не глотаю. Твердо решил: брошу наркотики. Сдохну, но брошу.

Где ты и что делаешь? Когда в Европу приедешь? Я себе места не нахожу, разрываюсь. Экспедиция в джунгли Амазонки становится помешательством, брежу ею. Нет, ради тебя я запросто убью несколько месяцев, проведя их в Испании, Италии или Танжере… ты только напиши, когда точно приедешь!

У тебя есть адрес Сеймура Уайза [346] или еще кого в Лондоне? Если да — пришли, пожалуйста. А деньги Уина ты отправил в Танжер?

Лечение ужасно. За неделю мой наркотический рацион сократился с тридцати фанов М. до нуля. Но в этот раз меня лечит профи, врач, которому интересны яхе, памятники майя и вообще все постижимое [347] . Он часто приходит ко мне в два ночи и остается до пяти утра, потому что знает: я не могу спать.

Пожалуйста, напиши.

Люблю, Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Лондон, SW3, Эджертон — гарденз

15 мая 1956 г.

Дорогой Аллен!

Я только что получил от тебя длинное письмо. Значит, мое письмо ты прочтешь нескоро.

Просто замечательно, что ты нашел такую чудесную работу [348] . Даст бог, и мне обломится. Хочу попытать счастья в Испании в какой-нибудь американской строительной компашке. Статьи писать — это, конечно, хорошо, но я уже распрощался с надеждой зарабатывать писаниной. Крили [349] пусть печатает любое мое произведение на безгонорарной основе. Денежный аспект творчества мне больше не интересен.

Я полностью излечился, полон сил и снова могу пить. К сексу интереса по-прежнему никакого. То есть у меня стоит, просто Не хочется. Да и все равно, мальчиков у них тут — раз-два и обчелся. Может быть, когда снова захочется секса, я обращусь к телкам. Может быть.

Англия держит и тянет меня, словно якорь, а хочется неба — голубого и яркого, и чтобы в нем грифы кружили. Гриф над Лондоном — такое только в комиксах Аддамса [350] увидишь. Однако тут я останусь, пока не разведаю обстановку.

Черкнул пару строк Сеймуру [Уайзу], теперь жду ответа. Надеюсь увидеться с ним. Не бойся, он меня снова в джанк не втянет, я теперь стреляный воробей. Больше я не могу вмазаться — ничем, ни в каком виде не могу принять болеутоляющее, коду и демерол. Не смогу принять их никогда более. Даже если придется вколоть себе дозу, чтобы унять сильную боль, то не привыкну — ломку можно снять, вмазавшись несколько раз апоморфином. У меня его с собой три ампулы — доктор снабдил, на всякий пожарный. К апоморфину ни за что не привыкнешь, кайфа он не дает.

В самом начале соскока (пока я мог спать) снились живые кошмары. Пример [351] : Северная Африка, десять (?) лет спустя. Гигантская куча мусора. Голубое небо, палящее солнце. Пахнет голодом и смертью. Издалека тянет горящим бензином. Рядом со мной идет Дэйв Ламон, несет канистру. В жизни ему двадцать шесть, но в моем сне он выглядит на шестнадцать… да на сколько угодно. Мне столько же лет. Натыкаемся на пятерку арабов. Я смотрю в глаза тому, что стоит впереди всех, и говорю Дэйву: «Облей его бензином и подожги! Скорей, больше шанса не будет!» Двое арабов падают, объятые пламенем, остальные кидаются на нас. Нам не справиться: одна нога у меня пропиталась бензином, вросла в кучу мусора. Пытаюсь шагнуть, и в плоть впиваются осколки бутылок, жестяные банки и ржавая проволока. Кто-то орет прямо в ухо.

Это еще один сон из целой серии подобных, когда я — меньшинство посреди огромной враждебной страны. Я отчасти защищен только на Общественном объекте; приходится подчиняться ритму сложных замков, каналов, бухт и рынков, который синхронизирован с физиологическими календарями. В общем, местные не могут без нас заставить Объект функционировать, а если б могли разобраться в принципе работы Объекта, то не враждовали бы с нами. Однажды постигнут этот принцип, но до того пройдут сотни лет. Пока же приходится мириться с нами ради работы Объекта, иначе — смерть. Нас хочет убить кучка экстремистов, пусть даже ценой собственной жизни. Местные и стражи Объекта (это отдельная группа власти) сдерживают их и если ловят, то сжигают на месте.

Пришло письмо от друга из Танжера. Какой-то араб в приступе амока зарезал шестерых европейцев. Забавно вот что: другие арабы схватили его и хотели сжечь, но вмешалась полиция.

Не могу выразить, как я рад, что ты наконец примирился с пережитым в Гарлеме, отказавшись от Триллинга и проч. Я давно чувствовал: ты к этому придешь.

Все, больше писать не могу. Я по-прежнему неусидчив и смирно работать для меня — большая проблема.

Люблю, Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Венеция

18 июня 1956 г.

Дорогой Аллен!

Я дважды писал тебе на твой корабельный адрес [352] . Надеюсь, ФБР до тех писем не добралось. Скажу еще раз: Лондон — самое ужасное, богом забытое место. Баркер [353] — мудак. В Англию вообще больше ни ногой, если только по делам — к доку Элксутам или доктору Денту. Сеймур [Уайз] кинул меня целых три раза. Вот встретимся с ним где-нибудь как-нибудь — отплачу ему тем же. Баркеру твою рукопись я показал, но больше увидеться с ним не получилось, поэтому его реакции на твое творчество не представляю.