ЖАНРЫ

Письмо самому себе: Стихотворения и новеллы
Шрифт:
ВЕДОГОНЬ [2]
Нехороший наш край, гниловатый: По болотам комар да слепень. Зарастает, как пухлою ватой. Белой цвелью березовый пень. Подосиновик с тонкой ногою Да багульная одурь от трав. Солнце пухнет за вербой нагою, На закате в калину запав. А зайдет – всё как будто как было: Та же ель и поленница дров. Только темень муругой кобылой Заезжает понуро на двор. А посмотришь – почмокав устами, Закачался уже, как туман, Растекаясь внизу под кустами, Головастый болотный губан. Вот смотри на такое в окошко. – Вам-то что, а мне с ними тут жить… Я и сам уже начал немножко Ведогонью по лесу кружить.

2

Ведогони — души, обитающие в телах людей и животных, и в то же время домовые гении, оберегающие родовое имущество и жилище. Каждый человек имеет своего ведогоня; когда он спит, ведогонь выходит из тела и охраняет принадлежащее ему имущество от воров, а его самого от нападения других ведогоней и от волшебных чар. Если ведогонь будет убит в драке, то человек или животное, которому он принадлежал, немедленно умирает во сне. Поэтому если случится воину умереть во сне, то рассказывают, будто ведогонь его дрался с ведогонями врагов и был убит ими. У сербов — это души, которые своим полетом производят вихри. У черногорцев — это души усопших, домовые гении, оберегающие жилье и имущество своих кровных родичей от нападения воров и чужеродных ведогоней. ЮЖНЫЕ славяне так называли незримых духов, сопутствующих людям до смерти. Во время сна они исходят из человека и охраняют его имущество от воров, а жизнь — от неприятелей или других, недобрых, ведогонов. Между собою эти духи дерутся, и ежели в драке ведогон убит, то и человек, хозяин его, вскоре умирает. Ведогонь— по верованиям черногорцев и сербов, живущий в человеке дух, который во время крепкого сна может покидать на время тело и странствовать по белу свету; то, что В. в это время видит, после пробуждения от сна кажется человеку сновидением. Ведогони могут даже драться друг с другом, и если чей-нибудь В. в драке погибнет, тогда и человек уже более не просыпается и умирает. Польские крестьяне говорят, что душа покидает человека, на время — во сне или навсегда — при смерти, в виде мыши. Когда мышь возвращается назад к спящему человеку, тот ее глотает и только тогда просыпается. На берегах Адриатического моря существует подобное же поверье; здесь В. является домовым гением, оберегающим родовое имущество и жилище. Не всякий человек имеет своего В., но только тот, который рождается в сорочке. В некоторых местностях Сербии ведогонем называется кровожадное мифическое существо, тождественное с вампиром. Стихийный первоначально характер ведогоней виден из того, что, по сербскому поверью, когда поднимается буря, это значит, что ведогони дерутся. В Белоруссии до сих пор верят, что каждый мальчик получает при рождении сестрицу — сорку, а каждая девочка — братца, братека, которые остерегают их от несчастий и искушений. Поскольку люди всегда норовят дурные свои поступки и побуждения как-то оправдать, то и приписывают их этим духам, которые то же самое, что ведогоны древних славян. Ведогон (сербск. и черногор.), по народн. поверью дух, живущий в человеке могущий во время сна покидать тело. Не всякий имеет своего В., а лишь родившийся в сорочке. Порой В. смешивается с вампиром, волколаком. Удача, как уже было сказано, представляла собой главную ценность, которой мог владеть человек (или род). Удачи - а не счастья или материального благополучия - просили у богов; Удачу берегли как ценнейший их дар; на приобретение или улучшение Удачи были направлены многие магические технологии. Нередко такие технологии были связаны с персонификацией Удачи в образе божества, связанного с конкретным человеком. Такой персонифицированный аспект Удачи назывался на Северо-Западе фетч (др.-англо-сакс. fetch), фюльгья (др.-сканд. fylgja) или ведогон (слав.); эти традиционные представления были позднее заимствованы и христианством, где персонифицированная Удача превратилась в ангела-хранителя.

ТОСКА
ТОСКА
Это вьюга над камнем лежачим. Он под снегом, а слышит лежак, Как мотается в свисте лешачьем Над забытой поляной лозняк. А потом у холодного мая Так хорош вечеров изумруд: Звезды бледную зелень ломают, Шевельнутся и в листьях замрут. Перед августом ночи как уголь. Но бесшумные крылья зарниц Распахнутся, от гнева, с испугу ль, Как у стаи бессонных жар-птиц. Костяника поддельным рубином Заалеет в усталой граве. Хорошо в сентябре паутинам Пролетать серебром в синеве. А по осени ветер вернется, Затоскует, помнет облака, Завихрится в небесном колодце… Заговорное слово кладется На тоску: «Камень бел у песка, Под песками змеею тоска…» До нее не достать – глубока.
РОДИНА
…И взлетает мяч Навзикаи…
Ю.Терапиано
Мяч взлетает в руках Навзикаи… О, бездомный Улисс, посмотри, Как на нежных щеках возникают Лепестки розоперстой зари. Благосклонны и люди, и боги; Навевает зефир теплоту. Так зачем же ты парус убогий Снова ладишь на утлом илоту? Камениста и скудна Итака: Это скалы уступами вниз… Но от брега блаженных Феаков К ней вернется усталый Улисс.
УТРО НА БРОДВЕЕ
Как окна темного собора – Пролеты улиц на восток. Сереет ночь. Теперь уж скоро. Но срок потемкам не истек: Еще с досадой и устало, Желтея, светят фонари; Ледок, нетоптаный и талый, Неоном огненным горит. За черным переплетом сада, Как темный щит, блестит вода. Висит тяжелою лампадой Большая тусклая звезда. И на Бродвее наяву, На краткий миг, я вижу четко Гранит, чугунную решетку, Зарю и бледную Неву.
* * *
Во тьме зеркала, точно лед под мостом, И время кукует настойчиво в зале. Я сам не поверил бы, если б сказали, Что жизнь – как бессонница в доме пустом. Размеренный маятник, скрип, и за этим Чуть слышный, но вкрадчивый звон тишины. Мы путаем долго, пока мы не встретим Простого решенья, и вот решены Все прежние «дайте», «хочу» и «мне надо». Не надо. Не будет дано. Это ночь. Бессонница, время, бегущее прочь, И отсвет фонарный из голого сада.
ОТРАЖЕНЬЯ
СИБЕЛИУС
Туонела – страна мертвых.
Калевала
Сумрачные северные ели Встали у несчитанных озер. Девы леса валуны одели В домотканый моховой ковер. Утром это – свежесть смоляная, Сладкий запах клевера с полян. Но колдует вечером, я знаю, Цепкими волокнами туман. Где-то тут же, рядом, недалеко, За какой-то тонкою чертой, Рвется к нам и плачет одиноко То, что стало памятью простой. Тише! Сядь над каменным обрывом, Слушай звоны северной струи: Дунет в елях тягостным порывом И глаза откроются твои. Жалобой протяжной вырастая, Из ночных холодных камышей Выплывет медлительная стая Туонельских черных лебедей.
ГОФМАН
Мы отправимся в гости к патрону В старомодный его городок. Где на башнях заснули вороны, А юстицрат напудрен и строг. Совершенно особого рода Путешествие в эту страну: Дать веселому бреду свободу И пуститься в его глубину. Будет бред в романтическом стиле: Бой часов будет важен и глух; Жестяной, на готическом шпиле, Принатужившись, капнет петух. Неожиданно явят предметы Совершенно особенный лик. Но с неважной подробностью этой Ты, конечно, освоишься вмиг. Мейстер Гофман учтиво смеется: «Так и знал, что вы будете тут!..» Он горшки золотит, и уродцы В них под крышкой стеклянной растут.
ШЕСТАЯ СИМФОНИЯ
Первый лемур
Кто строил дом такой плохой
Лопатою и ломом?
Хор лемуров
Не беспокойся, гость немой,
Доволен будешь домом!
Гёте. «Фауст», часть вторая
1
В преддверьи усыпальницы, в пещере, – Преддверье смерти – сумерки стоят. Квадратной стерегущей пастью двери Распахнуты в живой зеленый сад. В саду она. Но ведомо лемурам, Чьи докатились до предела дни. И вот исходят, серы и понуры, Из стен сырых и сумерек они. И станут в круг, и заклинают хором, И снова ходят, ищут и зовут. Глаза их пусты. Руки их не скоры, – Но неизбывней неразрывных пут.
2
«…Кто строил дом такой плохой?..» Откуда эти строки? Как отзвук дальний и глухой, Они твердят о сроке. – Напрасен дней привычный лёт И золото восходов. Тебя уже избрал и ждет Хозяин черных сводов. В моем саду поставлен склеп, Но сад живет и зелен. О, как жесток и как нелеп, О, как конец бесцелен! – По капле жизнь течет твоя, Как кровь из жил открытых. Сладка незримая струя Для наших ртов несытых. Бродя бесцельно, нахожу Себя пред этой дверью. Я вижу страшную межу, Но я шагов не мерю. – Но ты идешь к себе домой… Лемур, не звякай ломом! Не беспокойся, гость немой, Доволен будешь домом…
3
Закат и осень золотые, И ветер тоже золотой, Когда он в заросли густые Впорхнет, осыпанный листвой. Балкон, и время листопада, И позабытая скамья. С моим последним другом, садом, Сегодня попрощаюсь я. Мне клен неспешно машет лапой, Как будто хочет приласкать. Ты, боль, по сердцу не царапай: Сегодня – надо перестать… Ловлю шагов неясных звуки, – Но ветер ринется ко мне, Холодным ртом целует руки И сеет шелест в тишине, Как будто заглушить он хочет, Заботливый и нежный брат, Шаги крадущегося ночью, Как тать, проникшего в мой сад. Но пусть! И я цветком осенним Склонюсь, бессильная, к земле, И ночь меня покроет сенью И растворюсь я в серой мгле.
Поделиться с друзьями: