Письмо самому себе: Стихотворения и новеллы
Шрифт:
ПРОМЕТЕЙ
Титан, мятежный дух, зарница Того, что знаньем мы зовем… Не ты ли тот, кого потом Израиль в страхе звал Денницей?.. Был дик и жалок человек: Он грыз сырые кости жадно, Следил несмысленно и стадно Светил необъяснимый бег. Он был как зверь. Но были боги. Была отрадна жизнь богов. Олимпа трудные отроги Скрывала пена облаков. Был Зевс ревнив: воздвиг на страже Провал, и пропасть, и закон – Да смертный не помыслит даже, Что может быть как боги он. Но был огонь похищен с неба И тайно человеку дан. На сонмище в день оный не был Лишь он, нахмуренный титан: «Я свет принес и вам, и многим – Запретный, мысленный эфир. Смотрите, как яснеет мир: Отныне будете как боги…» Титан к скале прикован. Тщетно Пробитой дланью цепи рвет И мох терзает безответный. Внизу стогласый Понт ревет И, воздымая мерно руки, Рыдает хор Океанид. И ветер множит плача звуки И солью слез глаза слепит. «О брат, смирись!..» «Мой враг не вечен!» «Проси пощады!…» «Знаю: срок Зевесу Мойрою отмечен. Древней титаны: ведом рок Титанам лучше, чем Крониду…» Но блеск и грохот. Страшен гнев Отца богов. Рассвирепев, Скалу он вержет в тьмы Аида. «Клянусь я Стиксом: коршун Ночи Уснувший Тартар возмутит, И над тобою заклекочет, И клюв копьем в твой бок вонзит… Так будь, пока в Аид не снидет Своею волею другой…» ……………………………………………… Титан! Ты помнишь, как в Аиде Он шел пронзенною стопой? НЕБЕСНЫЕ
Когда потемнеет, выходят они. Сначала увидишь ты только огни, Но после, всмотрясь, очертания тел, И дланей, и крыл, и нацеленных стрел. В морозную ночь Скорпиона изгиб Ползет, и как будто бы шорох и скрип Суставчатых ног и сухой чешуи Расслышат сторожкие уши твои. А в книгах старинных, где желты листы, Найдешь ты всё тех же Небесных черты: Охотник наотмашь заносит копье, И гладкая Гидра свернулась и пьет. Их жизнь высока. Как священный обряд, На запад свой путь совершает их ряд. Не вечны, но длительны. Божьи рабы, Они отмеряют теченья судьбы. И наш соучастник в грядущих скорбях, У самого моря в закатных кровях, И ночью их книгу сквозь звездный туман На острове малом читал Иоанн. ПРЕБЫВАЮЩИЙ
1
Когда гудело и хлестало шквалом, И озеро, внезапно озверев, О плоский берег билось в исступленьи, И голос грома говорил, Другие дети прятались под лодки: Не очень страшно, но смотреть Нехорошо и неприятно. А он стоял,смотрел на тучи, Ползущие упорно серым, Косматым пологом по небу, И слушал ветер,влажный плеск, И мерное дыхание грозы, И Божьей красоте дивился. Сам был как девушка. Но в бурю парус Умел поставить крепкою рукою, А если парень дюжий, Задира и буян, его толкал на ловле, – Смотрел тому в глаза, молчал, – И уходил задира прочь, И, уходя, ворчал: «Сын громов…» 2
Когда подрос, ходил кИоканану Иоканан был:«нет». Но где же было «да»? Железный Рим давил народы, Топтал, как гроздья виноградарь. Точилогнева исполнялось кровью. Закон Единого был старым свитком В ларце убогой синагоги. И брат, и Симон, и Андрей Качали головами «Плохо…» Иоканан грозил, но не было исхода. Был мир прекрасен. Иоканан был страшен — гласом льва, В пустыне вопиющего. Однажды В толпе он указал: «По мне Сей больший: недостоин Ремня Его сандалий развязать». И вот пошли с Андреем, и внимали. Когда ушли, был час десятый, – Но Симону о всем Поведали еще в тот самый вечер. 3
До встречи было: мир и Бог. Один из них прекрасен, но ужасен. Но тайну Бога объяснило слово, И это Слово стало плотью И даровало мир свой Иоанну. Но Кифа-Камень возгорелся Ревнивой, неумелою любовью. Его светильник колебался ветром, И стлался по земле, и паки Перед Учителем сиял. А Иоанн светился ровным светом. Которому у нас подобий нет. И Кифа ревновал. Сказал Учитель: «Что в том тебе? Пусть он пребудет. А ты ко Мне иди». И было так. 4
И вот прошли десятилетья; Предания, как плевелы, росли. Но вот свидетель верный пребывает: Он истину о Слове возвестит. И он нашел слова. И с неба Не гром ли подсказал ему Начальное: «В начале было Слово…» И кто на Патмосе, пребывши с нами, В грозе и буре слышал гласы И ангела, который клялся, Что времени не будет боле, И нас, безумных, остерег, да слышим? 5
Для нас, невоскрешенных, страшен Уход во тьму, дыханье тленья. И разрывает сердце скорбь, Когда любимых полагаем в саван. И тоже Иоанном звали Того, кто здесь оплакал с нами Ушедших в страшные врата И скорбь одел в рыданья панихиды. И не был ли Пребывший с Дамаскином? А в наши дни, когда мы ожидаем Суда за нами совершенное всем миром, То разве Пребывающий оставит, Безумных, нас и гласа не подаст? СВЕТЛОЯР
Б. А. Филиппову
Оно затоптано, место. А место это – душа: Идут и идут без присеста. Шагами понуро шурша. Душа – проходная дорога: Крапива и пыльный бурьян, – Идет и уводит из лога В благое молчанье полян. Там к древним и черным елям Приникни больной головой. Моли их о смысле, о цели, Об отчей руке над тобой. Молчат. Но на дымном рассвете Над озером зыблется пар. И вдруг ты расслышишь –ответил Тебе из глубин Светлояр. * * *
Вы – соль земли.
Матфея 5.13
Соленый вкус у слез и крови. Присевши у чужих ступеней. Вы горестно подъяли брови, Как бы в застывшем изумленьи. Но радуйтесь! На искупленье Остались считанные годы. Уже вот ангелы народов Ведут молву про истребление. – А если соль не осолится, Бросают вон, в огонь и воду… Слезам и крови надо литься: То соль земли. Завет свободы. * * *
…Уже и секира при корне дерев лежит…
Луки 3.9
Усталый человек присел На круглом одноногом стуле И что-то ест. И синь, и бел Бездушный, ровный свет. В кастрюле Уныло булькает еда Для всех таких, как он, усталых. Он съест, заплатит и тогда Уйдет и станет небывалым. Он, может быть, пойдет домой, А может быть, пойдет зарежет С такой же самой пустотой В глазах прокуренных, несвежих. Пойдем за ним. Умножась, он Течет по улице, безликий. Мигает огненный неон. Бросая радостные блики. И ты прочтешь звериный страх В пустых зрачках чужого мира. При корне древа в теплый прах Уже положена секира. ТРАВА
Было место болотное пусто; Понастроили тесно и густо, Позабыли за блеском витрин Про холодные корни травин. Высоки освещенные окна, А трава-то пускает волокна, Под железом мостов шелестит, Серо-сизые бритвы растит. Точно шкура остистая зверя, Ни годов, ни столетий не меря, Облегла, притаилась и ждет: Знает, время когда-то придет. А трава-то, она ведь травища. А жилье-то людское ей – в пищу. Из каких еще надо вам уст: Се, оставится дом сей вам пуст? Поделиться с друзьями: