Чтение онлайн

Положил колун на плечо, почувствовав, как его вес уверенно, но не обременительно давит на мышцы. Теперь это было мое оружие. Мой выбор.

Остаток короткого зимнего дня я снова провел с Алым на плацу постоялого двора. Конь встретил меня уже без явной враждебности, только настороженным, коротким фырканьем и прижатыми ушами.

Я оседлал его, проехал несколько кругов по утоптанному снегу, отрабатывая плавные повороты и резкие остановки — то, что у меня получалось хуже всего. Колун, притороченный к седлу, глухо, мерно стучал топорищем по кожаной обивке при каждом шаге коня.

Алый сначала нервничал от этого непривычного, ритмичного звука, несколько раз пытался шарахнуться в сторону, но быстро успокоился, поняв, что угрозы нет.

К вечеру, когда тени стали длинными и синими, я уже мог управлять им достаточно уверенно, чтобы не думать о каждом движении, а просто чувствовать его. Усталость в мышцах ног и спины чувствовалась, но она была доброй, рабочей, знакомой — такой, после которой тело становится только крепче.

Когда солнце окончательно скрылось за островерхими крышами складов, на плац, шаркая по снегу, пришел Гриша. Лицо сияло деловым азартом и легким возбуждением. Я спешился, снял колун, отвел Алого в стойло.

— Ну что, готов? Народу должно собраться — тьма! Все хотят посмотреть на сына Червина в деле. Ставки зашкаливают. А это что у тебя новенькое? — Он указал подбородком на торчащий из-за моего плеча топор в чехле.

— Оружие. Дубинка не подошла.

Я снял колун с плеча и продемонстрировал.

— Оружие… — Напарник присвистнул, подойдя ближе и внимательно оглядев массивную стальную головку, которую я высвободил, чтобы показать. — Ну ты даешь. Колун! С таким и медведя, ей-богу, завалить недолго, не то что человека. Ладно, — он выдохнул, потирая руки от холода, — твой противник ждать не будет. Пойдем, пока все не разошлись от мороза.

Мы вышли с постоялого двора на темную, уже безлюдную улицу, быстро заскочили на квартиру Червина, где я оставил топор, и пошли к месту проведения боя.

Вот только пустырь за домами, где, по словам Пудова, должны были проводить бой, оказался пустым и безмолвным. Только грязный, утоптанный снег, черные пятна замерзшей грязи, да несколько разбитых бочек, торчащих из сугробов.

Однако у прохода к пустырю, под облупленной стеной, стоял одинокий парень в коротком тулупе, прятавший руки в карманы и мелко, часто переминавшийся с ноги на ногу. Увидев нас, он, как по команде, резко выпрямился.

— Вы туда?

— Туда, — отозвался Пудов, остановившись в двух шагах, и в его голосе, поверх обычной деловитости, прозвучала профессиональная настороженность.

— Место сменили. Тут, видишь ли, внимательные граждане нашлись, стражу навели. Рисковать не стали. Идите по адресу: Перекопская улица, дом восемнадцать — здание старой целлюлозной фабрики. Спросите у ворот.

Парень выпалил это скороговоркой, даже не глядя нам в глаза, и тут же отступил обратно к стене. Пудов посмотрел на меня, и его лицо, обычно подвижное и выразительное, стало вдруг непроницаемым, каменным.

— Как-то это странно, — сказал я, не столько спрашивая, сколько констатируя вслух то, что было очевидно. — Смена места в последний момент, через посыльного.

— Признак серьезного, осторожного подхода? — парировал Гриша, но в его словах не было ни капли уверенности. — Целлюлозная фабрика на Перекопской… Это далеко, на самом отшибе. Идеальное место, чтобы шуметь и не привлекать внимания. Могли и правда перенести из соображений безопасности.

— Пойдем. В любом случае посмотрим, что там и как.

Мы шли молча, быстро, наши шаги гулко отдавались в пустынных, неосвещенных вечерних улицах рабочей окраины. Перекопская оказалась типичной промзональной слободкой. Высокие, мрачные кирпичные корпуса складов стояли темными безглазыми громадами по обеим сторонам немощеной, ухабистой дороги.

Дом восемнадцать — длинное, одноэтажное, казарменного вида здание из силикатного кирпича с рядами выбитых, заколоченных досками окон. У огромных, покосившихся ворот, заваленных грязным снегом и льдом, уже толпилось человек двадцать-тридцать. Все мужчины, одетые в теплое тряпье — тулупы, бекеши, стеганые куртки, — без всяких изысков. При нашем приближении приглушенные разговоры резко стихли, и все повернули головы в нашу сторону. Наступила тяжелая тишина.

У самых ворот стояли двое, выполнявшие роль привратников. Оба крепкие, ширококостные, с каменными, непроницаемыми лицами. Пудов подошел к ним и полминуты что-то объяснял, после чего один из охранников подозвал меня жестом.

Без лишних слов нас быстро, профессионально похлопали по карманам, заставили поднять руки, проверили, нет ли оружия за пазухой. Наконец:

— Проходите.

Ворота отъехали чуть в сторону, пропуская нас внутрь. За ними открылось огромное, промозглое, как пещера, пространство цеха. Воздух здесь был густым и неподвижным, насыщенным кисловатым, запахом старой, размокшей бумаги, химикатов, сырости и мышиного помета.

Под высоким, затянутым копотью потолком гулял ледяной сквозняк, завывавший в разбитых окнах. В центре, под единственной работающей газовой горелкой, свисавшей с балки, было расчищено пространство для ринга: просто очерченный мелом на неровном бетонном полу круг диаметром метров десять.

Вокруг уже стояли плотным полукольцом зрители — человек пятьдесят, не меньше. Голоса, смех, споры о ставках, отраженные эхом высокого потолка, наполняли цех странным, нездоровым гулом.

И сразу же, едва мы сделали пару шагов от ворот, от толпы отделился и быстро подошел к нам человек. Ему было лет сорок, лицо круглое, упитанное, улыбчивое, щеки гладко выбриты — аж блестели в свете горелки.

Одет он был даже слишком хорошо, слишком чисто для такого места: добротное драповое пальто на меховой подкладке, чистая котиковая шапка в руках, на ногах — крепкие, начищенные сапоги. Он излучал деловую, почти отеческую, но нарочитую благожелательность.

— А вот и наши долгожданные звезды! Пудов, старый знакомый, здравствуй! — Его голос был громким, раскатистым, явно предназначенным для того, чтобы его услышала вся округа. — И это, должно быть, сам Александр? Саша, можно тебя так? Очень, очень приятно! Василий Околин, к вашим услугам. Организатор скромного сия вечера.

Он энергично, с некоторой театральностью, пожал мне руку. Его ладонь была мягкой, ухоженной, но хватка — крепкой.

— Слухи о тебе, сынок, по всему городу уже ходят. И про твои первые бои, и про ту эффектную историю в Червонной Руке… Решительность, хватка, природная сила — все как у настоящего, перспективного бойца. И отец у тебя, я смотрю, правильного, опытного человека нашел. Такой опекун, такой представитель — это дорогого стоит в нашем нелегком деле. — Он кивнул Пудову еще раз.

Тот кивнул в ответ с натянутой на лицо улыбкой.