Чтение онлайн

Под ребрами у меня неприятно потянуло на словах про Катин прорыв. Ну и сочувствие было. Ведь Игнат сказал открыто: наследница рода не смеет любить по своей воле.

Он шагнул к двери. Катя ему не ответила, только проводила взглядом.

От двери я отступил раньше, чем дядя до нее дошел, встал на середине коридора. Не к стене и не бочком, а прямо поперек дороги, так, чтобы пройти можно было либо сквозь меня, либо мимо, протиснувшись вдоль стенки.

Дядя вышел, увидел меня и остановился. Узнал не сразу, секунду или две думал, кто перед ним, потом явно вспомнил бал. Лицо у него и тут не дрогнуло, выучка была нешуточная, лишь в глазах отразилось сухое, короткое раздражение, с каким смотрят на вещь, по нелепости брошенную поперек дороги.

— Чего тебе? — сказал он. — С дороги.

— Вы ждете, что она поднимет род, — сказал я тихо, не сходя с места. — Вытащит его со дна, вернет потерянное. Вы сами это только что сказали.

Он молчал, ждал, к чему я веду, и это молчание уже было уступкой: мог бы просто отодвинуть меня плечом и уйти, а он встал и слушал.

— Тогда подумайте на трезвую голову, кому такое вообще по плечу. Поднять род со дна способен не тот, кто по первому слову дяди бросает близких, едва на него прикрикнут. Такой и род поведет так же: куда укажут, туда и пойдет, даже если это дорога в пропасть. А поднимет тот, у кого есть хребет, кто стоит на своем даже против всей родни. Вы же пришли сюда сломать в ней этот самый хребет. Вам нужна послушная племянница или будущая глава? Это разные люди, и в одном теле они не уживаются.

Он смотрел он на меня долго — дольше, чем смотрят на пустое место. Возразить мне по существу ему было нечего, и он не стал.

— Ты вообще никто, — проговорил он негромко. — Ни рода за спиной, ни имени. Прочь.

Он прошел мимо, намеренно задев меня плечом, и я посторонился, дав ему уйти. На словах он меня смял, втоптал в эту самую безродность, а по делу не ответил ничего, и вот эта резкость напоследок сказала мне больше любых слов.

Так обрывают не того, кто сболтнул несуразицу, а того, кто угодил пальцем в больное. Будь мои слова пустыми, дядя отмахнулся бы от них так же ровно, как держал весь разговор.

Шаги его стихли в дальнем конце коридора.

Я стукнул костяшками по приоткрытой створке Катиной двери и вошел. Катя по-прежнему стояла у окна, но уже спиной в комнату и держалась обеими руками за подоконник. Пальцы на крашеном дереве побелели в суставах, как она вцепилась. Яков подошел к ней, приобнял. Оба молчали.

— Слышал? — спросила Катя, даже не обернувшись и ничуть не удивившись, что я вошел без приглашения.

— Так получилось. Слух у меня дурной — лишнее ловится само, хоть уши затыкай.

Она все-таки повернулась, удержав руку Якова на плече, криво и устало усмехнулась, одними губами.

— Дядя поставил меня перед выбором. Род или Яков. — Катя мотнула головой, и прядь упала ей на лицо. — Тоже мне выбор.

— Я никуда не денусь, — сказал Яков, как о давно решенном.

— И я. — Катя выдохнула, наконец опустив плечи, и Дух под кожей пошел ровнее.

Я постоял у двери, прикидывая на свой счет, чем тут можно помочь на деле, не на словах, но сколько ни прикидывал, выходило, что ничем, и врать им в глаза не стал.

— Вы молодцы, оба. — Помолчал и договорил начистоту, чтобы потом не было недомолвок: — Род за мной не стоит, кошелек у меня пустой, нужных людей не знаю и знать еще долго не буду. Противопоставить Громовым мне нечего и сулить вам, будто прикрою от них, я не стану, потому что это была бы ложь. Но я на вашей стороне, всегда и безо всяких оговорок. На что-нибудь да сгожусь, когда придет час.

Катя смотрела на меня, и злость с ее лица понемногу сходила, оставляя простое и теплое, какое у нее редко увидишь при чужих.

— Знаю, Саш, — сказала она тише. — Спасибо тебе.

Яков коротко кивнул мне на свой манер, но в этом скупом кивке было ничуть не меньше веса, чем в Катиных словах.

Засиживаться я не стал. Им сейчас нужно было побыть вдвоем, без меня и без чужого глаза, отдышаться после дяди в тишине и собрать себя обратно. Вышел, притворил за собой дверь плотно, до щелчка, как они в запале не притворили, и пошел в свои комнаты.

Тридцать вторая позиция сама себя не освоит.

Бинт на бедре я затянул так туго, как только мог терпеть, и еще на пол-оборота туже. Узел вышел кривой, немного перетянутый, но это было не страшно, главное что чувствительность не потерял в ноге. Уперся ладонью в лавку, встал и осторожно перенес вес на левую.

Нога держала плохо. Мышца под бинтом отозвалась глубокой тянущей болью, из тех, что идет от самой кости, и колено подрагивало, не желая брать на себя полный вес. Я постоял так, привыкая, потом сделал шаг по тесной комнате, другой. Хромал заметно, и спрятать это не вышло бы при всем желании.

Попробовал согнуть колено до прямого угла и разогнуть обратно, нашел ту высоту, на которой мышца начинала рвать болью, и запомнил ее: выше этого нога сегодня не работница. Резко оттолкнуться левой или перенести на нее вес в выпаде я не мог, развернуться через нее — тем более.

Оставалось одно: стоять на ней и не падать, а драться правой да руками, и надеяться, что Граненый, мой сегодняшний противник, не разглядит этого раньше времени. Хотя разглядит конечно. Тут все подмечают всё с первого взгляда — работа такая.

Распороли мне бедро вчера. Я разбирал это в голове, пока возился с бинтом, не потому, что хотел вспоминать, а потому, что руки делали привычное и голове надо было чем-то себя занять.

После бала у Железных и истории с Катей, Яковом и Игнатом Громовым я ушел в прорыв и взял тридцать вторую позицию. Камни еще оставались, но я понимал, что этого будет недостаточно, а все выходные до марта у меня были жестко распланированы исключительно на новые прорывы, тратить их на бои уже не было никакой возможности.

Тогда я попросил Максима ставить меня чаще, подряд, сколько даст сетка, и он ставил. Два боя в два дня, вчера и позавчера. Первый я выиграл чисто. Тяжело, но чисто: противник попался напористый, из тех, кто лезет вперед без оглядки. Я перетерпел его на доспехе и достал, когда он выдохся и открылся.

А второй проиграл.

Это было первое мое поражение, и поделом. Соперник попался быстрее и техничнее меня, не давил, а резал, ловил на каждом размене ударами по мелочи. В один неудачный момент, когда я потянулся достать его и открылся на полмгновения, он нырнул под руку и вонзил длинный узкий клинок под чешуйки доспеха белого змея. Глубоко, очень глубоко.