Чтение онлайн

— Ничего важного, — ответил легко. — С Викой я просто поздоровался, она же твоя сестра — неловко было пройти мимо. А зачем ее позвали, не спрашивай, не знаю. У Громовых с Железными, похоже, завелись какие-то свои дела, и нас они не касаются. Георгий вон любезничал, как радушный хозяин, яд лил, но не более того.

Катя вздохнула, повернулась к залу.

— Черт, как же я это ненавижу. — Она закинула в рот еще виноградину, прожевала. — Вика после того раза не одну ночь просыпалась от кошмаров. А теперь она стоит у Железных и улыбается, как заводная кукла. Мне это поперек горла, и тебе, вижу, тоже. Так что, если ты что-то знаешь, лучше скажи сейчас.

— Не знаю, Катя.

Она снова посмотрела на меня, потом отвела глаза, и я понял, что не поверила, но в открытую давить больше не собиралась.

— Ну да ладно, — махнула она рукой, — не хочешь, не говори. Только смотри мне, Саша, если ты во что-то влез по уши и молчишь, потому что боишься, что мы с этим не справимся вместе, я тебе этого не прощу.

— Не влез, — сказал я и сам почти поверил. — Праздник же. Грех тут во что-то влезать.

Она еще постояла, разглядывая меня, потом и правда ушла обратно к фруктам, к веселью, к своей легкой жизни. И хорошо, что ушла — держать лицо дальше было тяжело.

Вечер тянулся еще долго. Я отстоял положенное, потанцевал еще раз с одной из настойчивых барышень, чтобы не выделяться, и считал минуты до того, как уезжать станет прилично.

Под конец отыскал глазами Вику. Она все так же стояла у стены рядом с дядей, и я поймал себя на желании подойти и сказать ей, что все обойдется, что ее в это больше не втянут. Но не подошел, потому что соврал бы.

В полночь ударили часы, по залу прокатилось веселье, заиграли громче музыканты, все начали поднимать бокалы за Новый год. Но я никак не мог попасть в эту общую радость, как ни старался, и стоял с поднятым бокалом, улыбаясь одними губами.

Уезжал один, как и приехал, фактически сбежав сразу после завершения боя курантов. На улице повалил снег: мелкий и сухой, он ложился на плечи и таял не сразу. Когда я садился в экипаж, где-то далеко, за крышами, бухнул и рассыпался праздничный залп, за ним другой.

Позапрошлый год я встретил в Мильске, с надеждами на лучшее. Прошлый год прошел в компании Пудова и ребят, вышедший на почти что стабильное положительное плато.

Этот год я встречал с тревожными мыслями о турнире, о прорыве на Ядро и последствиях, к которым это приведет для моей легенды. О «Пламеневе», арене и деньгах, о Вирре, который сейчас охотился где-то там, в неизвестных лесах. И вот теперь о том, что, раз Катя была настроена прорваться до турнира, у меня оставалось всего пять месяцев свободы и мира. А ведь после того, как со мной будет покончено, следующими Георгий разберется со всеми моими близкими: Гришей с ребятами, Червиным, бандой…

Внешне могло показаться, что все в порядке. Но кажется, еще никогда за всю жизнь у меня не было столько причин для беспокойства.

Я подготовил Камни, зашторил окна в тренировочном зале, вымылся и минут двадцать просидел в медитации, избавляясь от посторонних мыслей и настраивая себя на прорыв. Тридцать вторая позиция была следующей, и тянуть с ней, потому что Георгий что-то там наговорил, значило жечь время, которого у меня и так не хватало ни на что.

Академия на каникулах частично пустела, в коридорах было пусто и гулко, и для прорыва лучше срока не придумать. Закончив с медитацией, я пошел проверить входную дверь на всякий случай. И, подойдя к ней, неожиданно услышал из коридора чужой голос, сбивший всю собранность разом.

Дух Зверя, что месяц за месяцем поднимался внутри, отдавал мне понемногу и звериное. В обычной жизни я сознательно подавлял его, чтобы не глохнуть от наплыва звуков, но медитация сбила это подавление, и сквозь дверь, пустой коридор и еще одну дверь я услышал знакомые голоса на повышенных тонах.

Первый Катин, его я узнал сразу, — звонкий и сейчас максимально злой. Второй Якова, ровный, но с той низкой ноткой, что заводится, когда он упирался и не был намерен отступать. Третий голос был чужим в этих стенах: низкий и неспешный, но я его тоже узнал. Игнат, дядя Кати и Вики, с которым мы познакомились на бале Железных.

Дело явно было семейное и не мое. Я вернулся к Камням, положил ладони на дерево стола, попробовал снова собрать в кулак растерянную концентрацию… А она не собиралась. Голос, который я теперь не мог не отслеживать, явно давил на Катю далеко не из добрых побуждений. И после того, что услышал всего несколько часов назад, я не мог это просто игнорировать.

Был у меня один негибкий зарок, дорого мне стоивший уже не раз, но нарушение которого недопустимо. За своих я всегда стоял стеной, чего бы это ни стоило, а Катя была своя, и слушать через стенку, как ее ломают, и не двинуться с места, я попросту не умел. Прорыв мог подождать еще часик.

Дверь к Кате стояла приоткрытой на ладонь. В запале, видимо, не прикрыли. Входить я не стал, стучать тоже. Встал сбоку от косяка, в тени, чтобы из комнаты меня не видели. Вмешиваться напрямую, пока это был просто спор, я все-таки не собирался.

Их, как я и услышал, было трое. Катя стояла у окна со сложенными на груди руками, и духовным зрением я видел, как ее Дух, обычно ровный и колкий, сейчас бьется под кожей часто и неровно, искрит у самых пальцев, как воздух перед грозой.

Яков стоял у стены чуть позади, и по его лицу читалось, что держится он на одном упрямстве, чтобы неосторожным словом не сделать Кате хуже, чем уже есть. Третьим был, как я и понял, Игнат Громов.

В вечернем зале он показался мне разумным и немногословным, хотя и довольно высокомерным человеком. Тут слов он не считал, но ронял их так же ровно и негромко.

— … это разговор рода, Катерина, — говорил он, — семейный, для своих. Молодому человеку тут не место, как бы он тебе ни был дорог. При всем моем уважении к его роду.

Яков с места не сдвинулся, только желваки напряглись на скулах.

— Я уйду, когда она скажет уйти. Не раньше.

— Он останется, — сказала Катя, и голос у нее не дрогнул.

Громовы и Вершинины оба были волостными родами, и зацепи дядя Якова всерьез, вышел бы уже не семейный разговор, а трещина между двумя родами. Такой трещины Громовым сейчас и даром не надо. Потому он Якова попросту не замечал, отставляя в сторону, словно постороннего, забредшего не в свой разговор, и весь свой ровный напор держал на одной Кате, бил без оглядки на чужой дом.

— Ты будущая глава рода, — продолжал дядя. — На тебя одну смотрят, на тебя одну надежда. Каждый твой шаг — не твой, а рода, и каждый твой промах тоже ляжет на род. Пора бы это усвоить, не маленькая.

— Буду с кем захочу, — упрямо отрезала Катя, явно повторяя это уже не в первый раз, и в ее голосе лязгнуло железо.

Дядя помолчал, потом медленно и почти устало качнул головой. Я слушал внимательно и фальши не уловил — ему и самому давался этот разговор нелегко, через силу.

— Ты ведь тоже хочешь поднять род, я знаю, — сказал он наконец, тише прежнего. — Прорваться на Круг и дальше, вернуть нам то, что мы за эти годы растеряли. Желание доброе и верное, я тебя за него уважаю. Только запомни заодно и другое, чего по молодости не видишь. Глава рода не вправе следовать велению своего сердца, если это идет против интересов. Либо ты ведешь дом, либо остаешься одна. Иного выхода нет. Подумай над этим на досуге, покуда время еще есть.