Чтение онлайн

Тело среагировало раньше, чем голова. Пальцы правой руки, лежавшей на колене, дернулись, и в груди, там, где сидела искра, прошла короткая волна тепла.

Пламенев. Фамилия Звездного. Михаил Пламенев — человек, который упал с неба в белом мундире и умер, чтобы я выжил. Имя, которое я произносил про себя сотни раз, примеряя как одежду, которую хочется надеть, но не решаешься.

Не «Червин», чужое, заемное, фамилия «приемного отца». Не «Ясенев», настоящее, но слишком опасное и слишком не личное. «Пламенев» было моим личным выбором, связанным не с кровью и не с документами, а с человеком, чья искра горела у меня в груди.

Я принял это решение еще в Мильске, но ни разу с тех пор как встретил Червина и увидел могилу Федора Семеновича не произнес это имя вслух, как свое собственное. Оно жило внутри, ожидая своего часа.

Максим смотрел на меня, и карандаш замер в его пальцах.

— Что, отозвалось? — спросил он. — Попробуем с «Пламеневым»?

Риск был. Фамилия Звездного могла быть известна в определенных кругах Империи, и это явно были высшие круги. Если кто-то из столичных связал арена-бойца «Пламенева» с покойным Михаилом Пламеневым, вопросов было бы не избежать.

Но Вязьма далеко от деревни, где Звездный упал, а планета огромна, и Пламеневых на ней может быть сколько угодно. Фамилии не были эксклюзивны. Совпадение их на планете, насчитывающей сотни миллионов жителей, — это не повод для расследования. А если учитывать что эта планета в империи была не одна, то вряд ли кто озаботится кличкой бойца на арене.

А внутри, под расчетом, логикой и холодным разбором вариантов, горело тихое желание, которое не имело отношения ни к рискам, ни к арене, ни к деньгам. Пламенев — это то, кем я хотел быть. Не для толпы. Для себя.

— Да, — сказал я, — пускай будет Пламенев.

Максим записал в блокнот, подчеркнул дважды и кивнул.

На следующий день я принес в ту же комнату под трибунами ящик с доспехом. Максим открыл крышку, отодвинул ткань и несколько секунд молча смотрел на белые чешуйки, потом провел по ним пальцами, как я сам делал в мастерской.

— Где ты это достал? — спросил он.

— Неважно.

— Ладно. Качество, ну… — Он присвистнул. — Доспех без сомнений шикарен. Но есть проблема, и ты ее знаешь.

— Слишком приметный.

— Именно. Белые чешуйки, имитация змеиной шкуры, такое запоминается с первого взгляда. Кто-нибудь увидит доспех на арене, потом увидит его же в Академии, и дважды два сложит за секунду.

— Для того и принес, чтобы посоветоваться, что можно сделать.

Максим подумал, похмыкал, исчез за дверью и вернулся через двадцать минут с вешалкой, на которой висел костюм. Ткань была плотной, жесткой, ближе к тонкой броне, чем к одежде: красно-черный халат до середины бедра с коротким рукавом и красно-черные штаны. Комплект явно предполагался как броня: горловина была не открытой, как у настоящих халатов, а плотно застегивалась под самым подбородком, закрывая шею от шальных попаданий. Отдельно Максим принес пару больших кожаных сапог.

— Примеряй. Прямо поверх доспеха.

Я надел броню. Белые чешуйки легли уже привычно, застежки послушались с первого раза, и тело снова ощутило ровное, распределенное присутствие по всей поверхности.

Поверх натянул принесенный Максимом комплект. Ткань была грубее, чем выглядела, но и халат, и штаны из-за того, что были явно не на мой размер, а на кого-то, близкого по комплекции к Симонову, сели очень даже неплохо.

Сапоги оказались великанского размера, но на ноги, обтянутые чешуйками, они налезли почти идеально. Более того, со стороны, насколько я мог судить через зеркало, это даже не смотрелось слишком ужасно. С трибун такие тонкости и вовсе никто не разглядит.

Максим обошел меня, отступил на шаг, прищурился, подошел, потянул халат за полу, отступил снова.

— Мне нравится. Но остались предплечья, — сказал он.

Белые чешуйки на руках, от запястий до коротких рукавов халата, были видны. Максим снова ушел и вернулся с рулоном плотных черных кожаных обмоток. Я аккуратно, с тройным нахлестом замотал руки до самых подмышек, чтобы чешуя не была видна даже в том случае, если рукава халата задерутся.

Посмотрел на себя в зеркало на стенке шкафа. Красно-черный халат, красно-черные штаны, тяжелые сапоги, черные обмотки.

Из-за того, что под всем этим была белая броня, я выглядел немного странно: то ли слишком мускулистым, то ли непропорционально коренастым. Но так как созданная умельцами Академии броня была гибкой, довольно тонкой и идеально сидела по моей фигуре, это не прям бросалось в глаза. Опять же, для зрителей с трибун это тем более не должно стать проблемой.

Плюс в этом был дополнительный бонус: меня настоящего, никогда не выглядевшего особо мощным, с куда меньшей вероятностью начали бы сравнивать с тем образом, что будет выступать на арене.

— Лицо… — сказал Максим. — Маску я найду к первому бою, идея есть. Правильно понимаю, что ты можешь сражаться раз в две недели?

— Да, на больших выходных.

— Тогда я организую бой двадцать четвертого, в пятницу. Не проворонь свой дебют.

Две недели прошли за учебой.

Отказ от русского, астрономии и физики означал, что другие базовые предметы я должен был изучать куда ответственнее. То, что количество занятий по базовым предметам в неделю сократили, взяв в приоритет магическую теорию, мне никак не помогало.

При этом в ожидании обещанного дебюта нервничал я сильно.

Не из-за боя. Драться я умел, и уровня пикового Сердца, который обещал Максим в качестве первого противника, не должно было хватить, чтобы составить мне конкуренцию. Дело в другом.

Бой на арене не был просто боем. Это выступление. И если я хотел действительно зарабатывать на своих боях, мне необходимо «продать» себя толпе. Даже если, как объяснил Максим, необязательно заранее договариваться с противником о сценарии битвы и подстраивать победителя.

В переулках, на складах, в лесах и горах я дрался десятки раз, и каждый раз это была работа: убить или выжить, без зрителей, аплодисментов и костюмов. Здесь все будет наоборот. Здесь нужно не просто победить, а показать себя, запомниться, стать персонажем в шоу. Это был другой вид страха: не смерти, а чужих взглядов. И он был мне незнаком.

Вечером дебюта я стоял в комнате под Николаевской Ареной и сквозь толстые каменные стены слышал приглушенный гул тысяч голосов.