Чтение онлайн

– Последние два предприятия пришлись на то прекрасное время, – говорит он мечтательно, – когда я экспериментировал с вневременными культурными практиками. К сожалению, очень скоро я повзрослел…

– … и попытались остепениться, – продолжаю я. – Позволите о женщинах?

– В мужском кругу это самая приветствуемая тема.

– Извольте. Все ваши союзы с прекрасными женщинами – а вы были крайне взыскательны в выборе партнерш! – оказались эфемерны. Вы расставались так же легко, как и сходились, без труда очаровывая и без печали разочаровываясь.

– Легкомыслие не порок, а свойство характера.

– Или поверхностное отношение к жизни, – добавляю я вполголоса.

– И не только к жизни, – подхватывает он. – Радости скоротечны, огорчения неглубоки. Ни о чем не сожалеть, ни на что не уповать. Вы думаете, это все про меня?

– Вы сами это сказали.

– Эфемерный налет образованности, – продолжает он. – Набор цитат из классиков на все случаи жизни. Набор сценариев поведения, которые больше смахивают на шаблоны. Скользить по жизни, нигде не задерживаясь и ни к кому не привязываясь… Да?

Я молчу, несколько озадаченный его напором.

– Так вот, доктор… уж вас-то я могу величать этим титулом со всеми основаниями… это все не про меня. Хотя, возможно, будет точнее сказать: про меня, но не все.

– Неужели? – говорю я, чтобы хоть как-то воспрепятствовать диалогу обратиться в монолог.

– Я всегда хотел быть первым, – говорит он. – Не моя вина, что не складывалось. Все хотят быть первыми, а на вершине есть место только для одного. Поэтому я метался, пытаясь найти точку приложения своим силам, и не мог найти. Мои учителя… они искренне желали помочь, указать верный путь. Но я был одаренным мальчиком. Не талантливым, нет. Просто одаренным… Но вот беда: во всем и сразу. А потом я вырос и занялся поисками предназначения всерьез. Я мог быть кем угодно. Философом, педагогом, писателем. Допустим, наклонностей к точным наукам или, там, к физическому труду во мне отроду не наблюдалось. Я прирожденный гуманитарий. Так уж был устроен мой мыслительный аппарат. И он неплохо работал! Но я так и не нашел, в какой сфере человеческой деятельности он мог бы функционировать в полную силу. Искал, но не нашел. Вы не поверите, но поиски отнимают все силы и все время. Очень многим приходится пренебречь. А «многое» – это та громадная часть человеческой жизни, из которой формируется личность. Вернее, образ личности в глазах окружающих. Которым, собственно, до самой личности и дела-то нет…

– Что вы забыли на Титануме?

– Ровным счетом ничего. Но там ждала новая работа, новый мир, новые лица… Я принял решение вырваться из паутины застарелых связей, начать с чистого листа. Вагонетке иногда стоит соскочить с накатанной колеи… хотя бы даже и под угрозой перевернуться.

– Забавно. Я не первый, кто задает вам этот вопрос. Но вы всякий раз отвечаете иначе.

– Потому что у меня всякий раз новое объяснение этой идиотской затее. На самом деле мне нечего было там делать. На Титануме я точно так же был бы никому не нужен, как и на Земле. Но чтобы убедиться в том, следовало совершить один сумасбродный поступок… со множеством необратимых последствий.

– А может быть, так наступил ваш звездный час?

– Оставьте, доктор… Все, о чем я мечтал, так это чтобы на меня не обращали внимания ужасные прямоходящие антропоморфные твари с жестяными голосами. Некоторые динозавры тоже имели наклонности к прямохождению. Вообразите, как страшился бы этих громадных, непонятных монстров человек, явись он на свет чуть раньше!.. Я боялся не переставая. Человеку не обязательно быть смельчаком… смелость – вообще рудимент древних инстинктов, а смелость отчаянная – попросту патология. Но, если уж на то пошло, я патологический трус. Что скрывать, здесь все свои… Трудно ожидать проявлений сильного характера от существа с гуманитарным складом ума и богатой фантазией, чья жизнь протекала в чистенькой комнатке с белыми занавесочками, с видом на озеро. Который боялся больших жуков, летучих мышей и раскатов грома. Ну, чтобы уж ничего не упустить, еще и темноты.

– Вы не пробовали завести кошку? Говорят, кошки прекрасно исцеляют от подростковых фобий…

– Женщины предпочтительнее. Но беда в том, что я люблю уединение и покой. Согласитесь, женщины и кошки трудно сочетаются с уединением, а покоем так и вовсе можно смело пренебречь… О чем бишь это мы? Когда это в нашу беседу вдруг вмешались какие-то невнятные призраки прошлого?!

– О вашем заточении.

– Поначалу нас держали в мерзкой металлической коробке, всех скопом, там было темно, холодно и смрадно. В ту пору я больше всего боялся, что так все и останется до самой смерти. И не я один, между прочим… Среди нас был историк, Антуан Руссо, и он рассказывал, что в старину с пленными особо не церемонились: сгоняли в какой-нибудь барак или даже яму и держали там впроголодь, пока те совершенно не теряли человеческий облик… К счастью, в отношении нас у эхайнов были иные планы. Наш поселок – не самое комфортное местечко, но деградировать до скотского состояния там было невозможно. Кстати, позднее я догадался, что эхайны сознательно стремились к тому, чтобы сохранить в нас столько человечности, сколько возможно. Это было одним из условий их эксперимента. Вы не поверите, но я легче других адаптировался к спартанскому быту. Ах, если бы не сенсорный голод…

– У вас с собой была целая библиотека.

– Да, мне говорили… Беда в том, что я совершенно не помню, что с ней сталось. Я даже не помню, была ли она в действительности! С ее утратой связан некий инцидент, который начисто стерся из памяти. Подозреваю, не без участия эхайнов. Кажется, они позволяли себе много вольностей в обращении с нашими мыслительными аппаратами…

– Так это жажда впечатлений побуждала вас к рискованным поступкам? Я слышал, вы постоянно дерзили патрульным, словно бы специально провоцируя их на ответные меры.

– Да, и несколько раз мне крепко досталось… Никакого умысла в том не было. Наверное. Не знаю, не уверен. Это происходило в то время, когда отсутствие перемен и неоправданные ожидания стали для меня невыносимы. Понимаете… эхайны были демонстративно деликатны с нами. С ними было чрезвычайно трудно общаться, особенно в самом начале. Никто никого не понимал. Мы и меж собой-то не склонны были к интенсивному общению – ситуация мало располагала к открытости. А тут еще эти… динозавры. Многих это раздражало, и только общая подавленность мешала выплескам эмоций. В то время как эхайны… мы знали о них только то, что они агрессивны, вспыльчивы и необузданны. Первый же контакт обрушил все стереотипы. Это мы, люди, нервничали, истерили и срывались на крик. А они были холодны и спокойны, как статуи с острова Пасхи. Могли повторить какой-нибудь там приказ два раза… пять… двадцать… да хоть сто. Пока не станет понятно, чего они добиваются. Ну, понятное дело, руками размахивать у них перед носом не следовало. Ставили на место, мгновенно и жестко. Орать – сколько угодно. Но не делать ничего, что, по их мнению, представляло собой угрозу. Эх!.. – Он тянется за сигарой и неумело ее разжигает, едва не подпалив себе пальцы. Но в остальном действует рассудочно, конструктивно. Судя по всему, где-то прочел некие указания по правильному курению. Не вдыхает сигарный дым, а держит во рту, чтобы затем безо всякой спешки выпустить через приотверстые губы. И, клянусь богом, ему нравится. – Я думаю, это их и погубило, – говорит он, изрыгая при этом клубы дыма, словно опереточный дьявол.

– Погубило?!

– Конечно. Если бы они с самого начала поставили себя в положение лагерных охранников, вели себя соответственно… Руссо многое нам порассказал… постоянно и нещадно били, калечили, морили голодом и холодом, убивали за провинность, насиловали бы женщин… Не смотрите на меня так, это всё из нашей с вами истории, это всё наши с вами предки вытворяли. Если бы эхайны вели себя так же, как какие-нибудь гулаговские вертухаи, все обернулось бы иначе.

– Иначе – как именно?

– Трудно сказать. Наверное, мы бы подняли бунт и погибли сразу. Все же, взросление в условиях личной свободы и достоинства чего-нибудь да стоит. Но это, как я уже говорил, не входило в их планы. Им необходимо было сохранить нашу… гм… популяцию в относительном благополучии как можно дольше. – Он криво усмехается и подливает себе из фляжки. – Но им следовало бы знать, что человечность заразна…

– Что же случилось с ними… и с вами?

– Вот еще один рецепт на будущее – мало ли, вдруг кто-нибудь еще пожелает иметь землян в заложниках! – Я пропускаю эту шпильку мимо ушей, и он едва заметно кивает в знак одобрения. – Эхайнам стоило бы создать максимум комфорта и предоставить нас самим себе. Не вмешиваться, не приближаться к нам. Наипаче не сближаться! Разумеется, горячие головы, вроде того же де Врисса или Готье, предприняли бы еще пару-тройку неудачных попыток вырваться за границы поселка и угомонились бы. Да, было скучновато… но никто не сходил с ума. Жизнь есть жизнь, даже самая что ни на есть буколическая. Если бы они еще догадались раздать всем доступ к информационным каналам, скрытое брожение утихло бы окончательно. Я сейчас не откровенничал бы с вами, а сидел бы в своем домике и сочинял какой-нибудь бесконечный роман из рыцарских времен… давно мечтал изваять что-нибудь этакое…

Но эти дурачки возомнили о себе невесть что и пошли на сближение. Как-то вдруг обнаружилось, что кое-кто из эхайнов понимает нашу речь. Интерлинг, разумеется. Когда мы, желая посекретничать, вдруг переходили на лимбургский, они жутко нервничали. Потом они заговорили с нами. Не все, а только капитан Фоллорн… его скоро сменил капитан Ктелларн… и капрал Даринуэрн. Тот вообще менялся на глазах: если в самом начале только что не мычал, то под конец уже выдавал цитаты из наших классиков! Наша молодежь в нем души не чаяла… А эти сакраментальные шахматные партии, которые Ктелларн проигрывал с радующим душу постоянством? О, как его это злило! Уж тут-то он давал волю эмоциям!.. Вот не нужно им было делать это. Не нужно было читать наши книги и в шахматы с нами играть. Мы так и не стали эхайнами, зато они подцепили от нас вирус человечности. И тогда я вдруг понял две вещи. Что мы можем захватить поселок. И что эхайны – прогнутся.