Чтение онлайн

– Истории вполне известен описываемый вами типаж, – замечаю я. – Трусливые и эгоистичные личности, что затевали самые неприятные заварушки, оставаясь при этом как бы ни при делах. Их еще называли провокаторами. Обычно они кончали плохо.

– Я не историк, мне трудно с вами дискутировать на эту тему. Да я и не претендую на пальму первенства. И менее всего желаю заниматься апологией. В отношении себя и… э-э… предшественников. Наверняка среди них встречались не лучшие образчики человеческой породы. Я всего лишь несостоятельный литератор, плохой психолог и плохой провокатор. Которому, впрочем, удалось добиться своей цели.

– Так оно в истории обыкновенно и случалось. Ценой громадных жертв.

– Поймите вы, – говорит он с горячностью. – Мы должны были захватить колонию. Для этого необходимо было вынудить эхайнов ошибаться. И не просто ошибаться, а громоздить ошибку на ошибку. Чтобы в конце концов они утратили контроль над ситуацией. Так оно и случилось. Черт! Никто же не знал, что мы находимся внутри консервной банки, заброшенной в экзометрию.

– Мы этого тоже не знали…

– Я больше не мог там находиться, – произносит он отчаянным голосом. – Меня тошнило от этих угрюмых эхайнских рож, от этих серых мундиров, от однообразия и безысходности. Человеческое окружение меня тоже бесило. Думаю, не меня одного. Никто не способен выдержать такое.

– И снова вы солгали…

– Теперь-то по какому поводу?!

– Что могли бы спокойно и счастливо сидеть взаперти и сочинять рыцарский роман.

– Конечно, лгал. «Все равно человек один не может ни черта» [20] . Без книг, без информации… не считать же «информацией» новости полугодовой давности! Верите ли, я даже по своим ученикам начал скучать, по оболтусам…

– Всего лишь пять лет, – говорю я, возвращая ему его же шар. – По вашему субъективному, разумеется, времени. И там было не так уж некомфортно.

Он глядит на меня бешеным взглядом.

– Доктор Авидон, вы когда-нибудь обитали в вольере? В просторной, теплой и чистой вольере с недурной кормежкой? Как антилопа гну? Как долбаный суматранский носорог?!

– Хорошо, оставим это. Поговорим о вольере, когда возникнет очередной поворот темы… Зачем вы полезли на эхайнский ствол? Что вас толкнуло? Оставим в стороне суицидальный комплекс, который, как мы уже выяснили, вам не присущ. Что это – помутнение рассудка или трезвый расчет, который не оправдался?

– Конечно, расчет, – говорит он со вздохом. – Мне самому положительно непонятный. Но в тот момент у меня наверняка были какие-то соображения. Черт знает, на что я вообще надеялся.

– Вот что, психолог-самоубийца… А ведь вы меня дурите, как несчастных эхайнов! Ну сознайтесь же! Ну какой из вас Нерон или хотя бы даже Азеф? Трус… эгоист… Вы когда последний раз в зеркало смотрелись?

– Да постоянно, – он усмехается. – Для самоанализа и самоконтроля. Хочу открыть вам один свой секрет – если вы сами еще не догадались. Вам не удастся снять с меня все мои маски. Пока вы возитесь с одной, я успеваю надеть две новых. Скажу больше: я не один таков, все люди многослойны, все люди большие придумщики, в особенности когда это касается их самих. И речь здесь не только о психологии! Люди, эти ушлые тварины, даже физиологию себе ухитряются сочинить!.. – Он берется за сигару, сноровисто ее раскуривает и сует в угол рта на манер толстосума со старой карикатуры. Не хватает только высокого цилиндра и монокля. – Но ведь и вы меня дурите! Вы, естественно, не читали мои опусы, я и сам их потреблять не мог, сразу тошнило… но я-то вырос на ваших «Несбыточных мечтаниях». И потому у меня преимущество. Вы не знаете меня так, как я знаю вас. В беседе, хотя бы даже и t^ete-`a-t^ete [21] , можно нагородить с три короба вранья, но между строк есть шанс прочесть личное дело автора. Вы делаете вид, что презираете меня, а на самом деле вы не умеете презирать. Вы слишком добры для такого сильного чувства, как презрение…

– Я никогда не смогу простить вам того, риска, которому вы подвергли людей без их ведома.

– Среди заложников было не более десятка по-настоящему рисковых голов. Остальные без труда уговорили бы себя, да и вообще всех, что лучше подождать, что все как-нибудь разрешится само собой.

– И разрешилось бы, уверяю вас. Мы все равно пришли бы на помощь. Спасательная операция началась именно в то время, когда вы затеяли эту свою нелепую провокацию…

– Любопытно, должен ли я напомнить вам, что начало спасательной операции, о которой вы говорите с плохо скрываемой гордостью… и у вас есть на это право, поскольку она завершилась с минимальными потерями… что этот замечательный факт послужил толчком к необратимой цепи событий, которая, кстати говоря, включала и уничтожение нашей колонии? Вам несказанно повезло, доктор Авидон, что мы не погибли. Кто-то там наверху за нас наконец-то вступился. Можно ли было знать, что Истребители Миров захотят поохотиться – что для них, в общем, нехарактерно? Ожидалось ли, что бездарный писатель, возомнивший себя знатоком эхайнской души, вдруг на ровном месте организует мятеж? И что в результате последнего все население колонии пустится в бессмысленный поход на пункт связи, а это в конечном итоге сохранит им жизни? Потому что каратели обнаружат одни лишь брошенные дома. А когда сообразят, в чем дело, то, во-первых, завязнут в рассаднике самых вонючих растений в Галактике, во-вторых, угодят под огонь эхайнской охраны, чье представление о долге, согласитесь, я все же сумел верно предвосхитить, а в-третьих, все это позволит герцогским десантникам, существам альтернативного гуманизма, упасть им на хвост и решить проблему привычным для них способом…

Откинувшись в кресле, он взирает на меня с нескрываемой иронией.

– Да, я рисковал, – говорит он. – Я не мог не рисковать, потому что хотел вернуться. Все эти годы мы жили в полной изоляции от всего мира. Мы уже начали думать, что о нас забыли. Мы могли лишь надеяться и гадать о том, есть ли у Федерации какие-то планы нашего освобождения. И знаете, доктор Авидон, вам придется быть очень убедительным, чтобы я поверил в существование таких планов…

– Когда прикажете начать? – храбро вопрошаю я, хотя сознаю себя совершенно неподготовленным к такому повороту событий. Этот мелкий интриган вдруг сумел вывернуть изначально безобидную ситуацию к собственной выгоде и из экспоната моего умозрительного паноптикума превратиться в натурального инквизитора.

– Ответьте лучше на другой вопрос, – продолжает он и вдруг становится серьезным. Печальным клоуном с шутовской сигарой во рту. – Может быть, это получится у вас удачнее, чем скрывать от меня собственное смятение. Скажите мне: неужели я прожил свою короткую и нелепую жизнь затем только, чтобы умереть от эхайнского выстрела?..»

Виктор Авидон подумал и убрал многоточие в конце заключительной фразы. Он больше не желал продолжать и без того затянувшуюся беседу с воображаемым визави. Теперь ему многое стало ясно в этом человеке. Останься Дирк Оберт в живых – им не о чем было бы разговаривать. Но смерть многое меняет, придавая значение самым банальным идеям и возвышая тех, кто вовсе не заслуживает возвышения. Он сохранил текст на кристаллике и в личном разделе Глобального инфобанка, свернул экран и встал из кресла. Подошел к окну.

Ночь. Городские огни внизу. Какие-то бестолково порхающие светлячки за стеклом. И что-то беспокойное ощущается в воздухе, какая-то оцепенелая духота. Возможно, будет гроза.

«Зачем я это делаю? Ищу каких-то оправданий безумно затянувшемуся бездействию? Но бездействия не было. Ни на кратчайший миг. Мы не могли пойти на простые решения сложных проблем. Когда-то простые решения оказались бы наиболее предпочтительными, естественными. Но не для нас нынешних. Мы так старались стать людьми, что нам это, кажется, удалось. Никто из заложников не опустился, не озверел, не одичал. Даже ненависти как таковой не было. Кого ни спроси, все говорят: устали, надоело… Ни один не сказал: ненавижу эхайнов. Как хочется верить, что гуманизм – это навсегда. Это двоичное счисление: либо гуманизм, либо его полное отсутствие. Нельзя быть гуманным дискретно. А следовательно – доброта, терпение и снисходительность. Отныне и вовеки, и только так». Авидон вернулся в кресло, допил коньяк из полупустого бокала и потянулся за тлеющей сигарой. «И голова ко всему разболелась, – подумал он жалобно. – Это значит, что я жив и способен ощущать боль. И хотя к утру все пройдет, я все равно найду, чем доказать себе собственную реальность. А он… Что ж, если угодно, могу предположить, зачем он кинулся на эхайнский ствол. Это внезапное, пронзительное ощущение ошибки. Он надеялся всех спасти. Что бы он тут ни плел про самурая, про фигуры на игровой доске… Он снова мне солгал. Для него оказалась невыносима мысль, что он не сможет спасти тех, кто ему поверил. Когда он понял, что сейчас, на его глазах, всех этих людей начнут попросту убивать… что все его планы пошли прахом, все расчеты, все психологические сценарии… что никто не будет спасен… Он испугался самой возможности увидеть это воочию. Предпочел умереть прежде, чем стать свидетелем собственного фиаско. Дезертировал с поля боя… Нет, не то. Неверно. Все намного проще».

Сигара полетела на пол, фляжка склонилась над бокалом.

«Черт бы его побрал!»

Авидон, страдальчески морщась, поерзал в кресле и вернул текст на экран видеала.

«Так на чем мы остановились?..»

Фабер торчал понурясь посреди старорежимного ковра с дурацким эллиническим орнаментом, изо всех сил подавляя в себе желание стать навытяжку. За самое короткое время он успел возненавидеть здесь каждую деталь, начиная с ковра, символа всех мыслимых неприятностей, и завершая сувенирной ерундой на огромном столе, за которым, должно быть, последний динозавр подписывал акт о капитуляции в присутствии крысообразных млекопитов. Эрик же Носов рыскал по кабинету, словно шаровая молния, сгусток материализованной ярости, не поднимая глаз, не воспринимая объяснений, моментами останавливаясь лишь затем, чтобы уязвить виновника очередным глаголом.

– Если бы не ваше беспримерное разгильдяйство, инспектор, прямо сейчас мир выглядел бы иначе, – чеканил он ледяным голосом. – Он был бы исполнен добра и света, любви и понимания, и все эти прекрасные вещи изливались бы на наши головы, не исключая, кстати, и того предмета, что у вас сверху.

– Я спасал заложников… – забубнил было Фабер.

– Молчать, – лязгнул Носов. – Кто вы такой и зачем туда были направлены? Молчать, я сказал. Вы не спасатель, не десантник, вы никто. Хотя по недомыслию и называете себя инспектором. Если вы и впрямь надзирающее око доктора Авидона, я ему не завидую. Хотите знать правду? Молчать, без вас знаю, что не хотите. Я просто спровадил вас подальше, чтобы не путались под ногами. Во сто раз более достойные и компетентные специалисты по воле провидения оказались не у дел и без толку проторчали вместе с герцогскими головорезами в системах Шокхага, Хетрангунн, Хиррэ. Окажись они в центре событий, и все сложилось бы иначе, мир был бы к нам благосклонен. Но почему, почему в нужном месте и в нужное время, в системе Троктарк, очутились именно вы, а не один из них?!