Чтение онлайн

— Ты знаешь, сколько ты пробыл в карцере?

— Два года, восемь месяцев, двадцать шесть дней, четырнадцать часов, тридцать восемь минут и сорок две секунды.

— Ты вел себя, не как обычные заключенные.

— Вы хотите сказать, что я не кричал, не звал на помощь, не умолял выпустить меня? — снова посмотрев в глаза Харрису спросил Грей, — потому что они хотели этого, те, кто упек меня сюда.

— Расскажи мне, как проходил твой день в карцере?

— День? — странно улыбнувшись и смотря куда-то в сторону переспросил Грей, — Каждый «день» был такой же темный, как и утро, и вечер, и ночь. Шлем, что надели на меня, посадив в карцер, плотно облегал, даже сдавливал голову, глаза, уши и нос, так, что я ничего не видел, не слышал и не чувствовал запаха. Он всегда был на мне, все время, что я пробыл в карцере. Дважды в день приходил дежурный охранник и совал мне в рот трубку. Высасывая странную тягучую консистенцию, похожую на слизь, я завтракал и обедал. Вкуса я абсолютно не чувствовал, что даже к лучшему, ведь я могу представить, что подмешивали туда тюремщики. Порой после моей «царской» трапезы меня начинало долго и мучительно выворачивать наизнанку. Вам когда-нибудь приходилось ходить под себя, потому что уже не было сил терпеть, мистер Харрис? Мне приходилось делать это ежедневно. Примерно раз в неделю мне все же меняли мою смирительную рубашку, в которой я был подвешен, но иногда, шутки ради меня вначале на час-другой подвешивали вверх ногами, чтобы мои нечистоты стекали вниз по моему телу и лицу. Сняв смирительную рубашку, меня окатывали водой, разминали атрофирующиеся мышцы пинками, одевали другую смирительную рубашку и снова подвешивали. Затем, в зависимости от дежурившего охранника, я получал пару дополнительных ударов, либо меня кололи чем-то острым, но так, чтобы не было очень сильной кровопотери. В остальное время, чтобы не сойти с ума, я считал удары своего сердца, единственное, что я мог ощущать в подвешенном состоянии.

Рик Харрис какое-то время сидел опешив и с раскрытым ртом, но затем сглотнув продолжил расспросы:

— А что ты почувствовал, когда с тебя полностью сняли оковы и шлем который закрывал глаза, уши и нос?

Грей вспомнил, как в тот день почувствовал движение рядом с собой, он едва успел удивиться, что «еду» принесли не по расписанию, как почувствовал, что резкими движениями его опускают вниз. Ему даже казалось, что он слышит звон цепей, но он не мог их слышать, это могли быть только воспоминания звуков перед заточением. Вот его положили на пол, сняли цепи и смирительную рубашку, а затем сняли шлем. Глаза и уши пронзила резкая боль от нахлынувшей информации, и если глаза он мог зажмурить, то уши зажать ему помешали не слушавшиеся, практически атрофированные руки.

— Я почувствовал ужасную боль, но я был рад ей, как был рад той боли, что приносили с собой надзиратели, ведь тогда я чувствовал, что я еще жив, что я существую и еще не растворился во тьме.

— Могу представить, — сочувственно ответил Харрис, решив поддержать юношу.

— Можешь представить? Да до сегодняшнего дня ты даже понятия не имел, как здесь обращаются с заключенными — зло рассмеялся Грей, от чего Харрис только сжался и промямлил извинения, — ты думаешь я один здесь такой? Да здесь сотни обычных людей, которых не сегодня, так завтра пытками заставят признаться, что они маги, которыми они не являются. И вот я их понимаю, иногда действительно было проще сознаться, чем терпеть эти муки. Так что можешь не изображать здесь сочувствующего альтруиста, а просто написать еще одну статью о том, какие упертые маги нынче пошли, как с десяток «помощников»-журналистов до тебя!

Окончательно утратив интерес к своему собеседнику, Грей отвел взгляд и больше не смотрел на Рика Харриса, лишь односложно отвечая на задаваемые вопросы.

— Все будет хорошо, Грей, — хлопнув юношу по плечу перед уходом сказал Рик Харрис, — я верю, что ты не маг, и я вытащу тебя отсюда.

— Господин управляющий, — положив дело на стол, обратился Харрис, — этот мальчик не маг! Тут даже не нужно быть специалистом, чтобы быть уверенным, что это так. Поэтому до окончания апелляции его пребывание в ваших ужасных карцерах неприемлемо.

— Да вы хоть знаете, кто свидетельствует против него? — взъярился и в миг покраснел управляющий Руквуд, мужчина средних лет, высокий и мощный словно бык.

— Меня это не волнует, — Рик был непреклонен не смотря на то, что он был явно другой весовой категории нежели его собеседник, — или вы переводите его окончательно, до завершения разбирательств, в общие камеры, или, я обещаю вам, об этом инциденте будет известно не только верховному правительству, но и всей общественности. Как вы думаете они отреагируют на то, что невинный провел в карцере с надетым на него шлемом Винстонсона практически три года? Вы сами прекрасно знаете — ни один маг не способен так долго не использовать магию.

— Но..

— Вы смотрели хоть раз, что показывали сканеры и датчики все это время? — спрашивал Рик Харрис, тыкая пальцем в дело на столе.

— Я..

— Ничего! Они на протяжении всего этого времени ничего не показали! А вы не хуже меня осведомлены, что в городе почти на каждой улице стоит по сканеру, которые следят за возмущениями в пространстве, возникающими, если маг использует свои способности. Такие датчики покрывают абсолютно весь Соммет. Город полностью под их незримым оком, но ни одного возмущения никогда не было зафиксировано в близи с этим парнем, даже во время его предполагаемого преступления и во время поимки. Ежегодно каждый человек обязан проходить сканирование в медицинских центрах, чтобы подтвердить то, что он не маг. И этот парень их всегда проходил, без каких бы то ни было последствий, и всегда вовремя. После поимки датчики и сканеры его окружают со всех сторон, а вы, я более чем уверен, пытали его в присутствии этих датчиков, но все безрезультатно, ни малейшего возмущения в пространстве. Я еще раз повторю свой вопрос — как отреагирует общественность, когда узнает, что здесь твориться с простыми людьми?

Управляющий Руквуд еще какое-то время с сомнением посматривал на Харриса, но в итоге сказал:

— Хорошо, никаких карцеров до окончания разбирательств.

Грей медленно жевал черствую горбушку хлеба, погрузившись в свои мысли. С того дня, как его выпустили из карцера прошла неделя. Каждый день теперь начинался и заканчивался, как у остальных заключенных. Подъем, скудный завтрак в своих камерах, затем прогулка по тюремному дворику, обед в столовой, исправительные работы, ужин и сон. Все свое свободное время Грей старался посвятить физическим упражнениям, чтобы хоть как-то восстановить форму, но благодаря местной кормежке этот процесс шел намного медленней.

Правда в расписание Грея также входили постоянные допросы и проверки на магическую принадлежность различными приборами, поэтому его дни были несколько разнообразнее, в отличии от многих других заключенных. На него снова и снова сыпалиодинаковыми вопросами, теми же, что ему задавали до того, как посадили в карцер, но удовлетворяющего их ответа тюремщики так и не получали.

В этой тюрьме, названной Обскурит, сидели те, кого подозревали в том, что они могут быть магами, а также простые преступники, грабившие, убивавшие и насиловавшие в прошлом. И привозили сюда всех без разбора — мужчин, женщин, детей, стариков. Если против тебя свидетельствовали минимум пять человек и говорили, что ты маг, предъявляя скудные доказательства — тебя без вопросов отправляли сюда, и ты уже никогда не выходил за эти черные стены. Многие невиновные сначала не теряли надежды, что их оправдают, но по прошествии нескольких дней тут, они были готовы признаться в чем угодно, лишь бы их забрали от неконтролируемых охраной уголовников.

Если же кто-то из новоприбывших оказывался крепким орешком и не проявлял магических способностей, их просто-напросто сажали в карцер и надевали на голову шлем Винстонсона. Вначале, когда он оказывался надетым на голову, не чувствовалось какого-то дискомфорта и даже была возможность слышать, как охрана уходит, закрывая за собой дверь. Но затем шлем начинал сжиматься. Его мягкая, но плотная структура будто обволакивала всю верхнюю часть головы, оставляя лишь рот не поглощенным собой. И тогда ты отправлялся в полную тьму. Маги, сумевшие до этого момента чудом сдержать свои способности в панике теряли контроль. Обычные же люди просто сходили с ума, находясь в камере без единого звука, запаха и намека на свет. Почему вдруг неделю назад появился человек из министерства и Грея выпустили из этого ада оставалось для него загадкой.

Но не только карцер старался свести с ума, сами стены и вся атмосфера Обскурита были пропитаны страхом, болью, угнетенностью. Черные обшарпанные стены, низкие потолки, редкие светильники с еще более редкими свечами в них, грязь и мусор под ногами, которые специально не убирали годами, чтобы люди, находящиеся здесь, почувствовали, что к ним относятся хуже, чем к животным. Повсюду в стенах были проделаны зрачки для наблюдения за заключенными, и, казалось, что за тобой следят ежесекундно: в узкой камере-чулане; в темном, давящем коридоре; в давно не видевшей уборки, полной тараканов и другой живности столовой; в пропахшей нечистотами уборной; и конечно в покрытой ржавчиной и плесенью душевой. Тут и там были развешаны плакаты с изображениями правителя Вортисмана, читающего нотации всем заключенным, поливающего грязью магов, обвиняющего их в преступлениях, призывающего признаться и выдать преступников. Один из таких плакатов висел прямо у входа в столовую, гласивший «Каждый виновный будет отравлен ядом, который он же сам и распространяет».

— Можно я присяду? — спросил щуплый мальчик с подносом в руках.

Грей глянул на мальчишку, на поднос с едой, который тот держал и ничего не ответив, продолжил жевать горбушку, запивая ее похлебкой, отдающей тухлой рыбой. За всю неделю рядом с Греем никто не осмеливался сесть, все заключенные его побаивались и шептались за спиной.

Парнишка, не дождавшись ответа, все же сел за стол, хоть и на самый край с противоположной стороны. Он весь трясся, постоянно оглядываясь на Грея и по сторонам. На его лице красовалось несколько свежих синяков, а губа была разбита, от чего парнишка морщился каждый раз, когда подносил ложку ко рту.