Чтение онлайн

Вротислав оперся руками о лавку по обе стороны от меня, его глаза потемнели, становясь бездонными. Короткий миг — и он толкнулся с такой потребностью, что голова закружилась, плавно проник внутрь меня до основания, вторгаясь, казалось, в самую душу. Обхватила его плечи, и от ощущения наполненности поплыло все кругом, а под веками замелькали золотистые всполохи. Он двигался размеренно и мягко. Каждое влажное тугое движение его внутри отдавалось в живот, разносилось горячими волнами по бедрам — блаженство заливало всю целиком с головой, но следом меня выбрасывало на поверхность, и я будто ударялась о твердые скалы, вновь падала в глубокие недра только для того, чтобы снова быть вытолкнутой. Дыхание сбилось, все тело покрылось испариной, и я теперь цеплялась за его ставшие влажными плечи и шею, чтобы удержаться и не быть раздавленной этим натиском. Хлипкая лавка от каждого твердого глубокого толчка грозила рухнуть. Это стало еще опаснее, когда Вротислав обхватил мои плечи и начал вбиваться еще быстрее, стискивая тело до желанной боли, которая отзывалась в каждой мышце.

5_7

Он задвигался резче и иступленнее, придавливая меня к лавке, а я запрокинула голову, обхватывая его крепче. Неведомо сколько продолжалось это буйство, что вымотало обоих, выжало до последней капли. Вротислав излился, продолжая беспрерывно скользить внутри моего содрогавшегося лона, по напряженному до предела телу хлынули потоки горячей дрожи, выталкивая меня за пределы этих тесных стен куда-то ввысь, далеко-далеко, в самую глубину неба, или пропасти — все смешалось. По крупице, не сразу возвращалась в эту душную истопку, на грубую влажную лавку, чувствуя жар тела и тяжесть Вротислава, который замер надо мной, дыша обрывисто и протяжно. Но было сил открыть веки, внутри меня все клокотало и качалось, каждая мышца отзывалась приятной усталостью и тяжестью. Он еще был внутри, оставляя мне это ощущение наполненности, ощущение его рук, которыми продолжал гладить, собирая дрожь. До ломящей боли в груди, до слез не хотелось, чтобы эта связь сломилась, словно ветка, на которой уже есть соцветия.

Я открыла глаза, ловя тускневшие отсветы огня в глазах Вротислава. Кажется, ему тоже не хотелось прерывать это хрупкое уединение, но помалу его лицо приобретало знакомые уже сосредоточенность и серьезность. Он задумчиво провел пальцем по моим губам — я ощутила их чуть соленый и вместе с тем пряный вкус, опустил взгляд и прильнул в последний раз, будто хотел запечатать и сохранить, толкнулся бедрами так глубоко, будоража утихшее было блаженство, и вышел, увлекая меня за собой, поднял с лавки, усаживая на себя. Одной рукой придерживал, другой подхватил ковш, зачерпнул полно воды и пролил на живот и бедра. Горячие ручейки смыли последние следы напряжения и усталости.

— Нужно возвращаться, — сказал он, отложив ковш, и потянулся за моей рубахой,

— скоро хватятся, что меня долго нет, будут искать. Я ведь обещал вернуться за стол.

Каждое его слово приводило меня в чувство. И в самом деле, уже поздно, да и печь остывала. Я забрала у него одежду, едва не вырвав из рук, и, соскользнув с его колен. Поторопилась одеться, ощущая на себе изучающий и тягучий взгляд Вротислава. Я старалась изо всех сил не думать о случившемся, о том, что только что сама отдалась незнакомцу, но не выходило — все пылало, смешалось, крутилось водоворотом. Он получил свое, и теперь не задерживал на мне свое внимание — это даже лучше. Пусть вовсе забудет, что я в его отряде.

Княжич свою рубаху нашел на полу, мокрую и помятую, но другой не было. Собрались молча, каждый думая о своем, да и не хотелось ничего говорить, хоть внутри теснее становилось, хоть плачь. Мы вышли под ночное небо, затянутое тучами. Воздух к ночи остыл, холодил нутро, вытесняя жар, отрезвлял, проясняя ум, и с каждым вдохом меня все больше покрывала прежняя плотная корка льда — теперь казалось, что все то, что испытывала там, возле печи, в руках этого молодого воина, и не я была вовсе.

Вротислав попытался поймать мою руку, чтобы притянуть ближе, я отстранилась, сжимая пальцами ворот кожуха.

— Не нужно. Зачем пригревать и приручать, если дороги наши скоро разойдутся?

— сорвалось с губ, будто обида какая, и я поежилась, когда увидела, как его глаза разом потемнели гуще, а желваки напряженно прокатились по скулам.

Он отвел взгляд и, ни сказав не слова, сошел с порога, вынуждая следовать за ним.

Шли обратной дорогой по холму через сад, так и не разговаривая. И хорошо.

В избе сделалось еще шумней, видимо, решила вся весь собраться на посиделках у старосты. По заметно омрачившемуся лицу Вротислава я поняла, что ему это тоже не нравилось. Он чуть замедлил шаг, когда мы оказались в переходе, намереваясь что-то сказать, но я поспешила уйти прочь, желая скорее оказаться в клети, ощущая его пристальный взгляд на себе.

Заперев дверь, привалилась в ней, распахивая ворот кожуха, что стягивал и душил, высвобождая тяжелую влажной косу, прикрыла ресницы, понимая в какой яме сейчас. В груди полыхало все, как и между бедер — ощущение его внутри не покидало.

Гпупая, какая же глупая. Зачем позволила? Зачем? И что теперь будет? Я открыла глаза, рассеянно скользнув взглядом по горевшему светцу, что стоял на столе, по взбитой мягко постели и уже приготовленному тюфяку на полу. Тяжело отринув от двери, разулась, устало прошла вглубь, скидывая с себя кожух, положила на лавку и опустилась на постель, накрыв ладонями разгоряченное лицо. Легла, уставившись в низкий потолок.

Уснуть этой ночью не удалось. От старосты, как и думал, разойтись так просто не вышло. На вечерню пришли и девушки, не упуская случая — вон сколько мужей прибыло за раз, не иначе сама матерь судеб позвала. Я даже сам мог в то поверить, что все это будто подстроено кем-то из богов, заливших дождем окрестности, вынудивших ютиться у Лейника целых два дня к ряду.

И сам угодил в эту западню, и чем яростней боролся, пытаясь делать вид, что не замечаю Сурьяну, тем плотнее сужался мир вокруг нее, тем больнее смыкался капкан. To, что творилось в голове, помешательством только можно назвать. Помешательством и одержимостью той, чья моей не была и не будет никогда. Та, которая за короткий миг перевернула все внутренности, та, которая сейчас за стенами рядом и, верно, уже спит, устав изрядно.

После того, как Сурьяна отправилась в баню, меня словно на угли положили. За общим столом я ел и пил со всеми наравне, но мой взгляд был прикован к двери, я следил за тем, кто выходил и на сколько задерживался, и едва ли не подрывался с места, чтобы пойти караулить ее под дверью, хоть я и предупреждал Кресмира и ясно дал понять, чтобы к девчонке не лез, но он был пьян, и кто знает, что может взбрести в хмельную голову. За это невыносимо долгое время ожидания проклял себя за то, что слишком тщательно слежу за ней, и в то же время делал вид, что меня это все не касается, изворотливый разум можно было обхитрить и притворится, но то, что под ребрами — нет. Беспокойство металось в груди ураганом, не давало усидеть на месте. Особенно остро это случилось, когда я в какой-то миг осознал, что не могу просто надеяться, что с ней все хорошо, нужно было убедиться, что она вернулась.

Я покинул раздухоренную брагой и жаром печи горницу, хоть это далось с трудом, потому что староста вдруг вздумал заболтать разговором. Отделавшись от него, вернулся в клеть, и когда открыл дверь и обнаружил, что постель пуста, бросился в сад. Я даже не помнил дорогу до истопки, стукнул о створку кулаком, но Сурьяна не отозвалась и даже тогда молчала, когда позвал ее. Ворвался внутрь, обнаружив ее сидящей на лавке в облаке пара, обнаженную и мокрую, размягченную и безумно красивую. От ее вида голову вовсе сорвало с плеч. Один миг колебания — немедленно уйти или сдавить в объятиях и уже не выпустить? И вот уже колебание смело к лешему, и я оказался рядом с ней, касался плеча, мокрых волос, вдыхая их свежий аромат, ожидая, что сделает Сурьяна. Наверное, хватило бы еще воли уйти, но она отозвалась на мои ласки, и это все решило.

И надо же было ей сказать то, чего я бы не хотел слышать после. Она вывернула меня наизнанку всего лишь несколькими словами. И теперь нутро раздирала невыносимая злость, корни которой тянутся в самую глубь — так просто их не выдернуть, теперь это девица засела слишком глубоко, эта хрупкая, одетая в мужскую одежду горделивая девушка, которая ворвалась в меня, будто стрела, сорвавшаяся с тугой тетивы, и попала в самую сердцевину, распяв и пригвоздив меня к тверди. Злился, потому что она сказала правду — у нас разные дороги, и я должен отпустить ее прямо сейчас, не держать. Но от воспоминания об одних только тонких ключицах под белой кожей и полных, в обхват ладоней, грудей било в голову жаром. И мысль о том, что ее потеряю, секла нещадно наотмашь. От этого все внутри будто льдом покрывалось, вынуждая цепенеть и злиться еще больше.