Чтение онлайн

— Что-то ты совсем ничего не ешь, не пьешь с нами? — толкнул меня плечом Зар, вырывая из скверных, сгущавшихся, как тучи, мыслей.

Я сжал так и оставшуюся полной медовухи чару, скользнул взглядом по раскрасневшимся и лоснившимся от духоты лицам гридней. Кресмир уже обнимал за плечо приглянувшуюся девку с толстой льняной косой и, кажется, был доволен. Диян только усмехался в русые усы, тянул неспешно из чары брагу. В уже давно спал у стены, видать, опять, паскудник, набрался — завтра не добудишься. Я отставил чашу, поймав суетившуюся вокруг Добромысла Тавру, да сыновей ее, которые, словно сторожевые псы за всеми присматривали со стороны. Особенно этот, Волош, старший сын старосты, с самого начала заглядывался на Сурьяну, стоит ей мелькнуть в горнице. Когда она мимо двери прошла вместе с отроком, что провожал ее в баню, всю шею вывернул.

— А что же отрок ваш прячется, не выйдет с нами братину распить, чай не чадо уже? — вдруг спросил Волош, перекрикивая стоявший в горнице гам. Зар косо посмотрел на меня — мол, выкручивайся сам. — Вышел бы с нами покутил, вон сколько девиц свободных, глядишь, и сладилось бы что.

Внутри кислотой всплеснул гнев, облил все внутренности, застилая взор, казалось, что тот нарочно насмехается, но я тут же взял себя в руки — откуда тому могло стать известно, что Сурьяна выдает себя за мальчишку? Хотя, кто знает — чутье не обманешь. И разгадать ведь можно легко, что это не юноша вовсе, если немного приглядеться. Да и она и вовсе не была похожа на того, за кого себя выдает, мне казалось, что все выдавало в ней ее истинную природу, притягивая взгляды.

— А ты что, в сваты заделался? Какое тебе дело до моих людей? — прожог его взором. — Знай свое место и не лезь куда тебя не зовут.

Сидящий рядом Зар было поперхнулся, даже Белозар напрягся, расправив плечи.

Старший сын Добрмысла сразу изменился в лице, сглотнул сухо и замолк. И ведомо почему, вступать в перепалку с княжичем чревато обойдется. Хотя очень хотелось выплеснуть всю ту муть, что крутилась во мне болотом.

6_2

Но помалу пыл утих. Еще никто не собирался расходиться, а мне стало слишком тесно здесь, потому я, велев Зару приглядывать за гриднями, чтобы шибко не шумели, поднялся и вышел из горницы. Оказавшись в сумрачном прохладном переходе, понял, что и не знал, куда идти. Возвращаться в клеть было непросто, непросто уснуть, когда она рядом, но я уже повернул в сторону своего временного пристанища — меня тянуло туда с необоримой силой, просто быть рядом, вдыхать ее запах и насыщаться им до краев, меня влекло что-то неведомое, то, с чем я бессилен бороться, потому что все становится только намного хуже.

Оказавшись возле двери, я задержался. Из глубины терема доносился неразборчивый гул, но он почти не слышен сквозь собственной шум крови. Коснувшись ладокью створки, толкнул ее осторожно, бесшумно вошел, устремляя взгляд на постель. Выхватил в полумраке плавный изгиб тела Сурьяны, тонкую талию и округлые бедра. Она спала. Я тихо прикрыл дверь, да так и остался на пороге, прислонившись к ней. Кровь побежала по жилам бешеными потоками, и все тело загорелось с новой силой, отяжелело. Пожар внутри меня распалился, когда ее запах — сладкой липы — коснулся ноздрей, заполнил голову, проник внутрь, будоража и опьяняя, запах, в котором я мгновенно растворился, и сил не было стоять на ногах. Сжав кулаки, я отлепился от двери.

В темноте стянул сапоги и посохшую, но мятую рубаху, подхватил свернутые на лавке шкуры и опустился на тюфяк, укрываясь мехами с головой. Пытаясь хоть как- то отгородиться от ощущения ее присутствия рядом, да только ничего не выходило, хотелось сжать ее в объятиях и не выпускать до восхода, проснуться вместе, ощутить ее кожу под своими ладонями, касаться губами ее губ, пронизывать пальцами прохпадную медь волос. Дыхание утяжелилось. Но все это было непозволительно. Я некоторое время слушал скрежет и топот, который глухо отдавался по полу от горницы, пытаясь выделить в нем дыхание Сурьяны, и думал о том, что произошло с того мига, как столкнулся с ней. Думал о ее словах, и все смешивалось водоворотом — слишком быстро все случилось, и я уже не понимал, где начиналось мое вожделение и заканчивалось ее.

В какой-то миг сок все же сморил меня. И когда в следующий раз я открыл глаза, в клети уже чуть посветлело, а по серому полу клубился мутный белесый свет. Тишину тревожило лишь пение птиц на разный лад — по утрам ныне были особенно шумные.

Откинув с себя шкуры, ощутил окрепшую за ночь прохпаду, поднялся, стараясь не смотреть на еще спящую Сурьяну, укрывшуюся плотно одеялом, да только совсем не замечать, не вышло, мой взгляд каждый раз возвращался к ней. Она проснулась от всплесков воды, когда я стал умываться. Откинув одеяло, пока я был занят умыванием, прошла к окну, думая, что я ее не замечаю, отодвинула волок. Прохладный воздух вместе с птичьими трелями полился в клеть тонкими потоками, тревожа застоявшийся воздух в помещении. В одной тонкой рубахе до колен, с чуть взбитыми волосами она в самом деле походила на подлетка: тонкая, как былинка

— ветер подует, и улетит. И, в то же время, какой сильной и отважной оказалась, когда вот так смотрела прямо, когда зелень в ее глазах начинала темнеть, а тонкие крылья носа — дрожать, вбирая в себя утреннюю прохладу.

Она задвинула войлок, подышав немного и убедившись, что дождь утих. За окном послышались голоса — гридни уже пробуждались, бродили во дворе, готовясь к отъезду. Сурьяна повернулась, и наши взгляды скрестились, и, по воздуху едва ли не раскаты грома прокатились от этого невольного столкновения. Но ряженая нисколько не растерялась и не смутилась, поспешив прятать взгляд: губы ее дрогнули и немного поджались, а подбородок чуть приподнялся, выказывая, что все то, что произошло в

истопке, не имеет для нее никакого значения. Но меня так просто не провести, потому что вся та тяжесть жажды, глухих стонов и прикосновений тонких пальчиков с нежной кожей к моему телу — все говорило об обратном, как бы ни старалась упрямица выказать свое равнодушие, желание, которое она испытывала, полыхало во взгляде и на губах багрянцем. Пусть и не был первым у нее, но возбуждение, которое поглотило нас, было почти осязаемым, витало в воздухе грозовыми раскатами.

Что-то меня удерживало от того, чтобы вновь прикоснуться к ней и взять, ведь сейчас все мое естество безумно желало именно этого, так остро и сильно, что зубы сами по себе стискивались. Мне ничего не стоило уложить ее на постель и удовлетворить свою потребность, но я не хотел так грубо поступать.

Тишина поглощала нас, и я отчетливо ощущал, как быстро бьется ее крохотное сердце, а в голову ударил багряный туман от жгучей потребности прижать ее к себе. И одновременно рвало на части от неправильности этого желания. Меня не должно так безумно влечь к ней. Со мной никогда такого не случалось, чтобы вот так — до одури. Я вот только стоял на месте, а в следующий миг сделал шаг и оказался рядом, нависая над ней. Только теперь Сурьяна будто ожила, показывая волнение и смущение, что она в себе сдерживала и пыталась скрыть от моих глаз. Я положил руку на ее поясницу, притянув к себе. Она поддалась, но мягко уперла кулачки в мою грудь, пытаясь все же сохранить хоть какое-то расстояние, только зачем?

— Почему? — прошептал ей на ухо, склоняясь, вбирая запах ее кожи, такой яркий после сна, после близости.

— Я уже говорила, — скупо ответила, но голос ее дрогнул, — зачем продолжать то, что скоро закончится…

Напрягся до предела, сделал вдох, потом еще один, ощущая под ладонями ее тонкую талию, горячее дыхание на своей шее, и выпустил.

— Хорошо, как знаешь, — отвернулся, подхватив рушник, отерев остатки воды, взяв нужную одежду, вышел.

6_3

Спустился с крыльца во двор, куда уже выводил жеребцов Волош со своим младшим братом. И пока навьючивали на седла вещи, вышел староста, приглашая всех в дом поутранничать вместе. Гридни, ясное дело, от приглашения не отказались, да и не хорошо отказывать хозяевам, что приветили, обогрели и накормили, выставляя из погребов все, чем богаты. Поэтому в благодарность оставили Добромыслу лошадей погибших воинов. Вот только мне не хотелось вновь подниматься в горницу, и есть не хотелось, да все же пришлось, попросив жену старосты отнести еду в клеть — Сурьяна не покажется ведь всем на глаза. Ныне угостил всех старейшина дичью, перепелками да утками, запеченными до золотистой корки в печи с ячменной кашей. Хозяйка Тавра старалась приготовить что посытней. Хоть все вкусно, к еде не притронулся почти, разве что для вида — хозяйку не обидеть, все обращал взгляд на дверь в сумрачный переход, желая увидеть там Сурьяну, но только она все не выходила из клети.

Поблагодарив хозяев, оставив всех, я спустился во двор ждать остальных.

Через лес придется идти еще где-то два-три дня — немного, но теперь нужно быть собранным — кто знает, где встретишь еще этих татей. Будь они неладны. Из открытой двери дома доносились шумы, но выходить никто не торопился. Проверив сбрую и седла, оперившись о столб коновязи, я просто ждал, оглядывая облитые золотистым светом деревья, в которых все еще темнели холодные сумерки, но помалу таяли.

Повернул голову, когда заметил краем глаза, что все же кто-то вышел. Сурьяна в прежнем своем наряде появилась на пороге. Не заметив меня сначала, сощурила глаза от обилия света, что лился через верхи леса, и лицо девушки даже просияло от свежего утреннего воздуха, но тут она опустила голову, и наши взгляды встретились. От меня не ускользнуло то, как залил ее лицо легкий румянец, который был заметен даже издали, и вместе с тем она приняла прежний свой строгий вид, твердо спустилась с порога, направляясь к своей лошади, по- прежнему делая вид, что ничего особенного вчера не случилось, меня вовсе теперь не замечая. Она ничего не стала говорить: сторонилась, прочь отгоняя все. И это кольнуло больнее всего остального.