Чтение онлайн

— Спасибо, папа! — Я прижалась виском к его щеке, и мне показалось, что вся боль уходит из головы, из души. Душу можно вылечить! Вот что я поняла в тот миг. Можно, еще как можно! Нужно, только чтобы тебя кто-то любил и ты кого-то любила. Вот и все. Какой простой рецепт!

— Вот что, Наталья… — Отчим вдруг отстранился, и мне стало обидно и горько. — Я тебе помогу, постараюсь сделать все, что от меня будет зависеть. Ты даже представить себе не можешь, что это значит и как мне трудно… Я сейчас — только что! — принял решение. Да, я это сделаю, ради тебя и твоей матери, которую люблю больше всего на свете. Но мы должны выяснить, обязательно выяснить для самих себя, виновна ли ты в смерти Марины. Постарайся вспомнить.

— Вспоминала! — Я села на диван от него подальше, он мне опять стал неприятен. — Не могу вспомнить. Все факты указывают на то, что я там была и убила, но я ничего такого совершенно не помню!

— Так бывает, но крайне редко. Гораздо реже, чем хотят представить. Я имею в виду, редко бывает у здоровых людей, а ты совершенно здорова. Значит, ты либо обманываешь меня, либо себя…

— Я не обманываю!

— В таком случае, вероятней всего, ты не убивала.

Я ему поверила. Сразу поверила. И опять ощутила то блаженное состояние своей невиновности, но уже без всякой горечи и боли.

— У меня есть небольшие сбережения, тысяч десять наберется. Да больше, думаю, и не понадобится. Мы наймем частного детектива. Никитин показался мне вполне толковым парнем, и по душевным качествам он, кажется, человек неплохой, хоть разговор, который происходил между нами, был мне крайне неприятен и тяжел. Мы наймем детектива — на милицию надежды никакой! — и он выяснит, кто заказал Максима.

— Ты считаешь, что его кто-то заказал?

— Иначе быть не может.

— А Марину?

— Скорее всего, ее убили потому, что Максим переслал ей фильм и она обратилась к Вениамину. Наверное, об этом как-то узнали.

— Но зачем Максима убили таким сложным способом? Если он кому-то помешал — хотя я даже представить не могу, кому и чем он мог помешать, — могли ведь просто застрелить.

— Думаю, именно затем, чтобы на заказную его смерть не походила. Милиция ведь даже не заподозрила убийства.

— Ну… они пытались выяснить, дело завели.

— Нет, если бы они что-то заподозрили, то и стали бы копать, а так… Никитин найдет заказчика. А исполнителя… — Отчим запнулся, губы его задрожали, мне показалось, что он сейчас заплачет. — Исполнителя я им сдам, — выдохнул он и откинулся на спинку стула, как будто тело его без опоры не могло больше удержаться.

— Ты его знаешь? — тихо-тихо спросила я, почувствовав, что тут-то и заключается для него главное страдание.

— Знаю. — Отчим немного помолчал, словно собираясь с силами или раздумывая, говорить или нет. — Он мой сын.

Мы просто снимаем кино. Если повторить эту волшебную фразу десять раз подряд, станет легче. Я проверяла — повторяла каждый раз после завершения очередного Димкиного фильма, после завершения очередного Димкиного убийства. Садилась к окну, закрывала глаза и начинала повторять, твердить как заклинание: «Мы просто снимаем кино. Мы просто снимаем…» Привычка садиться к окну, когда все так плохо, так плохо, что хуже и быть не может, осталась с детства. Во дворе гуляла Юля — она была там всегда — ее существование примиряло меня с жизнью, делало ее терпимой при любых обстоятельствах. Теперь ее нет, а мы снимаем кино.

Вот и еще один фильм завершен, десятый по счету. Десять смертей плюс три, которые не увековечились в кадрах. Всего тринадцать — несчастливое число. Димка скажет: надо срочно довести до четырнадцати, а то нам не повезет, — с недавнего времени он стал суеверен. Нет, не скажет, уже не скажет, потому что четырнадцатая смерть услужливо протянула уже свою руку.

Я приоткрыла глаза, чуть-чуть, на маленькую щелочку, воровски посмотрела во двор. Глупо! Зачем я себя обманываю? Там нет никого. Да и двор этот — не тот двор, мы давно переехали. Не от воспоминаний убегая, а для того, чтобы снимать кино. Юли нет, Юли больше нет, ни здесь, ни в каком другом дворе. Нигде ее нет. Потому что…

Я прижата к раскаленной крыше — Димка подмял меня под себя, навалился всем телом и не отпускает. Он что-то кричит, но я не понимаю что, совсем не понимаю, потому что бордюр пуст, на бордюре не сидит больше Юля. Наконец мне удается сбросить с себя Димку, я встаю на колени и ползу к краю крыши.

— Не надо! Не надо, Динка! — Он обхватывает меня за шею, как будто собирается задушить, и тянет назад. Я не удерживаю равновесия и падаю на спину, Димка снова наваливается сверху, прижимает мои руки к телу, чтобы не могла вырваться. — Нельзя туда, Динка! Туда нельзя! — Лицо его, красное и потное от напряжения, нависает надо мной. — Все, все, все! Все кончилось, успокойся, я прошу тебя, Динка!

Я рвусь, рвусь, рвусь, хочу ударить головой, разбить ненавистное его лицо, но силы кончаются. Я просто лежу, тяжело дышу. Димка тоже тяжело дышит, но не ослабляет хватку еще долго. Большой и сильный Димка, убийца Димка!

— Диночка, успокойся, все прошло, все кончилось, — повторяет он свою бессмысленную фразу.

Как тут можно успокоиться, когда бордюр пуст… когда Юля… когда мои брат…

— Сволочь! Мразь! — рычу я в его разгоряченное лицо и не знаю, что еще можно добавить, что предпринять.

— Пойдем домой, я отведу тебя. Позвоню папе. — Димка поднимает меня, просунув руку под плечи. — Тебе здесь нельзя оставаться.

Я не хочу, чтобы он меня вел, не хочу, чтобы он звонил папе, я ничего не хочу, я жить не хочу!

Но мы идем, спускаемся по железной грохочущей лестнице, Димка вталкивает меня в квартиру, закрывает дверь на два замка.

Я слышу сирену «Скорой помощи». Я слышу звук льющейся воды. Обнаруживаю, что Димки нет рядом — можно бежать, бежать. Но куда бежать, я не знаю. На крышу? Нет, больше там делать нечего, бордюр пуст. Во двор? Нет, больше там делать нечего, Юля не ждет меня.

— Динка!

Мой брат вышел из ванной, взял меня за руку, повел куда-то. Ну да, в ванную и повел. Закрыл дверь на защелку, сорвал с меня платье, посадил в ванну. Вода оказалась невыносимо холодной. Что он делает? Хочет меня утопить?

В уши набралась вода, в нос набралась вода, глаза ослепли… Внутри все содрогнулось от холода и ужаса.

— Вот и все, Динка, все прошло, все кончилось, — говорит он опять свою бессмысленную фразу, вытаскивает меня из ванны, растирает полотенцем. — Успокоилась, да?

Вот что, оказывается, это было: успокоительная процедура, он в холодной воде меня искупал, чтобы пришла в себя. Ну и дурак же он, Димка!

Он надевает на меня большой махровый халат — остался от мамы — и ведет в нашу комнату. Усаживает на кровать, садится рядом, вплотную, обнимает за плечи.

— Это был просто несчастный случай, — тихо, вполголоса говорит Димка и осторожно гладит меня по голове.

— Это было убийство! — громко, во весь голос выкрикиваю я и отбрасываю Димкину руку.