Чтение онлайн

Она обвела рукой пространство между ними, полное невысказанного напряжения.

— Так что не обманывай себя, мой лорд. Ты не хозяин положения. Ты — беглец на собственной войне. И сегодня ты просто струсил.

Она не стала ждать ответа. Не стала смотреть, как ее слова достигли цели. Собрав остатки достоинства, Аделаида развернулась и вышла из комнаты, не оглядываясь, оставив его одного в полумраке с горьким привкусом ее правды. Дверь закрылась за ней с тихим, но окончательным щелчком.

Аделаида не побежала. Она пошла. Медленно, выпрямив спину, чувствуя, как дрожь отступает, сменяясь леденящей яростью. Ее слова висели в воздухе за ее спиной, как отравленные дротики, впившиеся в его самолюбие.

«Трус. Беглец. Пусть подавится ими», — думала она, сжимая кулаки. Пусть сидит в своем логове и пережевывает эту правду, пока не поймет, что я вижу его насквозь. Она ждала, что дверь распахнется, что его шаги громко зазвучат в коридоре, что он силой затащит ее обратно и докажет, что она ошибается. Но за спиной была лишь тишина. Глубокая, звенящая, пугающая. Он сумасшедший. Абсолютно безумный. Все эти дни он был другим — уязвимым, почти сломленным, позволял себе моменты слабости. А теперь он вел себя как настоящий тиран. Что с ним случилось за эти дни? Что превратило его из человека, который дрогнувшим голосом говорил о матери, в этого... этого монстра?

Дверь закрылась за ней с тихим, но окончательным щелчком.

Итан

Итан не двинулся с места. Секунду, другую. Воздух в комнате все еще вибрировал от ее присутствия, от запаха ее кожи, смешанного с ее гневом. И ее слова. Ее дерзкие слова.

«Трус».

Всего четыре дня понадобилось, чтобы сгореть дотла и возродиться из пепла. Первые два дня он провел в ярости — на себя, на мать, на весь мир. Но на третий день что-то щелкнуло. Он смотрел на свое отражение в витрине оружейного зала и вдруг осознал: он позволяет прошлому определять себя. Позволяет той давней боли диктовать, кем ему быть. Это было похоже на пробуждение. Он не просто пережил предательство — он выковал из него свою силу. И Аделаида... ее дерзость, ее неповиновение стали тем катализатором, что вернул ему эту память. Она смотрела на него не как на жертву обстоятельств, а как на равного соперника. И он наконец-то вспомнил, кто он на самом деле.

Уголок его рта дрогнул в едва заметном, непроизвольном спазме, в котором читалось нечто большее, чем просто раздражение. Не ярость бушевала в нем — ярость была простой, почти примитивной эмоцией. Это было нечто иное, более глубокое и знакомое. Та самая холодная, удушающая тяжесть в груди, что поселилась в нем с того самого дня, как она впервые назвала его «монстром», глядя на него не с подобострастием, а с вызовом, равным его собственному. Он медленно, почти церемониально подошел к столу, где стоял хрустальный графин с остатками виски. Лунный свет, пробивавшийся сквозь окно, играл в гранях стекла, когда он наливал в стакан ровно столько золотистой жидкости, чтобы ощутить ее вес на ладони. Он вращал бокал, наблюдая, как огоньки камина пляшут в темной глубине напитка.

«Ты отступил, чтобы спасти себя. От меня».

О, как она заблуждалась.

Он отступил не потому, что испугался. Он отступил, потому что в тот момент, когда ее тело ответило на его прикосновение, а в ее глазах читалась не только ненависть, он понял: этого мало. Сломать ее сопротивление было бы слишком просто. Слишком обыденно. Как сорвать редкий цветок и засушить его между страницами. Он собирал такие трофеи всю жизнь. Но Аделаида она была иной. Его пальцы инстинктивно сжали хрусталь стакана, когда в сознании всплыл образ Лиама. Этого простодушного, прямолинейного солдафона с его примитивным кодексом чести. Мысль о нем вызывала не ревность — нет, это чувство было слишком жалким и недостойным. Это было нечто иное — холодное, безжалостное неприятие самой возможности, что кто-то, особенно это ничтожество, может считать себя достойным стоять рядом с ней. Что она может смотреть на того с тем доверием и теплотой, которых он, Итан, был намеренно лишен. Он поставил стакан на полированную поверхность стола. Звук, чистый и звонкий, громко прозвучал в тишине.

Хорошо, маленькая мятежница. Ты хотела увидеть настоящего меня? Эта версия больше не боится самой себя. Не бежит от прошлого. Она принимает его.

Повернувшись от окна, Итан позволил себе ту самую улыбку, что так пугала Аделаиду — не лишенную притягательности, но лишенную тепла.

Аделаида

Аделаида не помнила, как добралась до своих покоев. Она шла, не видя ничего перед собой, не чувствуя под ногами пола. Все ее существо было наполнено странной пустотой, как будто после громового раската, когда в ушах еще стоит звон, но мир уже замер в ожидании следующего удара.

Он сумасшедший. Совершенно, абсолютно безумен, — билось в такт ее бешено стучащему сердцу. Но даже мысленный шепот звучал неубедительно. Это было не безумие. Это было нечто более страшное — холодная, расчетливая ясность. Та самая, что светилась в его глазах, когда он отступал, оставляя ее один на один с бурей, которую сам же и вызвал. Она заперла дверь на ключ, прислонилась к ней спиной и наконец позволила себе дрожать. Колени подкашивались, руки тряслись. Она провела пальцами по шее, по тому месту, где его губы оставили невидимый, но обжигающий след. Почему? — стучало в висках. Почему он так изменился? Всего несколько дней назад он был уязвимым, почти... человечным. А теперь...

Воспоминание о том, как он говорил о матери, о своей боли, теперь казалось обманчивым сном. Или это был обман? Может, все это время он лишь играл роль, подбирая ключики к ее душе, чтобы теперь вот так, цинично и жестоко, продемонстрировать свою власть?

«Но тогда зачем отступать?» — упрямо спрашивал себя внутренний голос. — «Зачем доводить до предела, видеть мою слабость, чувствовать, как я...».

Она сжала веки, пытаясь подавить стыдливую волну жара, накатившую при воспоминании о том, как ее тело откликалось на его прикосновения. Как она поддалась, и просто уйти? Это не укладывалось в логику тирана. Тиран брал бы силой. Это была какая-то иная, более изощренная игра. И тот факт, что она не понимала ее правил, пугала больше всего.

Следующее утро пришло слишком быстро. Аделаида почти не сомкнула глаз, ворочаясь в постели и прокручивая в голове вчерашнюю сцену. Солнечный свет, льющийся в окно, казался насмешкой. Мир продолжал жить, словно ничего не произошло. Когда горничная принесла завтрак, на серебряном подносе рядом с кофейником лежал небольшой сверток из темной, грубой бумаги, перевязанный простым шпагатом. Ни записки, ни опознавательных знаков.

Сердце Аделаиды екнуло. Это он.

Она с недоверием потрогала сверток, словно ожидая, что он обожжет ей пальцы. Что еще? Камень? Отравленный клинок? Развернув бумагу, она замерла. Внутри лежала засохшая, хрупкая веточка «слеза ангела». Тот самый цветок, что он подарил ей когда-то. Теперь он был мертв. Высушен до состояния праха. Это было не напоминание. Это был приговор. Намек на то, что хрупкое перемирие между ними окончено. Что все те ростки чего-то иного, что начали пробиваться, были безжалостно вырваны с корнем.

«Он издевается», — с горечью подумала она, сжимая в руке хрупкие остатки цветка. — «Показывает, что может не только дарить, но и забирать. Убивать».

И самое ужасное, что этот безмолвный удар достиг цели. Глупая боль сжала ее горло. Она швырнула веточку в камин и наблюдала, как тот самый огонь, что он в ней разжег, поглотил этот жестокий подарок.

Итан

В это же время Итан в своем кабинете отдавал распоряжения Марселю. Его тон был ровным, деловитым, без тени вчерашнего напряжения. Он стоял у карты своих владений, но его взгляд был обращен внутрь себя, к тому новому пониманию, что кристаллизовалось за четыре дня затворничества.

Она назвала меня трусом, — холодная мысль, отполированная до остроты лезвия, пронеслась в его сознании. Она увидела отступление и приняла его за слабость. Горькая улыбка тронула его губы. Если бы она знала, какая сила требуется, чтобы отступить, когда каждая клетка тела хочет ее.

— Распорядись, чтобы в покоях миледи ежедневно появлялись свежие цветы, — сказал он, не глядя на слугу, его голос был низким и ровным, словно он обсуждал поставки провизии. — Только не «слезы ангела». Что-нибудь более радостное. Подсолнухи, например.