Чтение онлайн

Сначала это был шёпот. Не снаружи. Внутри черепа. Неразборчивое, ползучее шипение, как будто десятки голосов на незнакомом языке говорили прямо в мозг. От него заломило виски. Аделаида инстинктивно прижала ладони к ушам, но это не помогло — звук шёл изнутри.

— Не слушай, — голос Итана пробился сквозь шелест, жёсткий и чёткий. Он обернулся и схватил её за запястье. Его прикосновение было ледяным, но реальным, якорем в нарастающем безумии. — Это не настоящие голоса. Это эхо.

Но «эхо» набирало силу. Шёпот сменился бормотанием, а затем — отчётливыми, обрывочными фразами на её родном языке.

«…вернись, дурочка, в тёплую постель…» — сладкий, знакомый голос Лиама, полный жалости.

«…ледяной монстр разорвёт тебя на части…» — шипящий шёпот, похожий на голос её старой гувернантки.

«…мама… почему ты оставила меня, мама?..» — тонкий, детский плач, от которого кровь стыла в жилах.

Аделаида зажмурилась, стиснув зубы.

— Ложь, это ложь, — твердила она про себя, впиваясь ногтями в ладони, чтобы боль вернула её в реальность.

Итан держал её за руку так крепко, что кости хрустели.

— Смотри на меня! — приказал он, и его голос, грубый и настоящий, на мгновение перекрыл хор призраков. — Только на меня!

Она открыла глаза и уставилась на его лицо, на резкую линию скулы, на серебряные глаза, в которых бушевала знакомая ей буря. Он стал её единственной точкой отсчёта. И тогда туман перед ними пошевелился. Он не рассеялся. Он сгустился, приняв форму. Сначала это были просто тени, не имеющие источника. Потом они стали чётче. Высокие, сгорбленные фигуры с непропорционально длинными руками. Их не было видно — они были из самого тумана, белые на белом, различимые только по движению и по тому, как за ними оставались пустые, чёрные полосы чистого воздуха, будто они выедали пространство. Их было трое. Они стояли полукругом, блокируя путь к лагерю. Не приближались. Просто стояли. И смотрели. У них не было лиц, только гладкие, овальные головы, но Аделаида чувствовала на себе тяжесть их внимания. Холод, исходящий от них, был иным — не физическим, а душевным. Он высасывал не тепло, а надежду, волю, само желание двигаться.

— Молчальники, — прошипел Итан. В его голосе не было страха. — Призраки места. Охотятся на одиночек. На страх. Не двигайся. Не думай о страхе. Думай о ярости. О ненависти. О чём угодно, только не о нём.

Один из Молчальников сделал шаг вперёд. Его нога не оставила следа на снегу. Шёпот в голове Аделаиды превратился в навязчивый, монотонный гул.

«Замёрзнешь… замёрзнешь одна… все тебя оставили… он тебя оставит…»

Итан отпустил её руку. Медленно, плавно, он вынул свой клинок. Сталь, обычно матовая, здесь, в этом проклятом месте, отливала тусклым синим светом, будто изнутри.

— Ты хочешь её? — его голос прогремел, разрезая давящую тишину. Он говорил не с тварями, а с самой горой, с древним льдом, что породил этих стражей. — Тогда приходи и возьми. У меня.

Он сделал шаг навстречу Молчальникам, и пространство вокруг него взвыло. Не звуком, а искажением реальности. Воздух потрескался, как стекло, и из трещин хлынул не свет, а ещё более густой, абсолютный мрак и холод. Это была не его обычная магия льда. Это было нечто первозданное, дикое, что он, казалось, отпускал на волю.

Аделаида увидела, как по его обнажённой кисти, сжимающей эфес, поползли чёрные, как ночь, прожилки, а его серебряные глаза на мгновение стали абсолютно чёрными, бездонными. Молчальники отступили. Не испугались — отпрянули, как живые существа от внезапного яркого пламени. Их бесформенные очертания задрожали, поплыли. Давящий шёпот в голове Аделаиды стих, сменившись высоким, болезненным звоном.

Итан не стал преследовать. Он просто стоял, как тёмный идол на фоне белого кошмара, его сила, грубая и необузданная, образуя вокруг него невидимый барьер. Через несколько секунд, которые показались вечностью, Молчальники растаяли. Не рассеялись — именно растаяли, влившись обратно в туман, из которого и явились. Давящая тишина сменилась возвращением звуков: завывание ветра, далёкий оклик Марселя. Туман снова стал просто туманом.

Итан вложил клинок в ножны. Когда он обернулся к Аделаиде, чёрные прожилки уже сошли, но его лицо было пепельно-серым, а под глазами залегли глубокие тени, будто он только что провёл неделю без сна.

— Вот так, — сказал он хрипло, его голос звучал надтреснуто. — Вот что ждёт нас в Долине Эха. Только в тысячу раз сильнее. — Он снова взял её за руку, и теперь его пальцы дрожали. — Идём. Пока они не вернулись с подкреплением.

Они почти бежали последние метры до лагеря. Часовые, увидев их выражения, молча схватились за оружие, но Итан лишь мрачно махнул рукой. Марсель, сидевший у жалкого, чадящего костра, поднял на них взгляд. Ничего не спросил. Просто кивнул, как будто ожидал этого.

Устроившись на ночь в каменном укрытии, Аделаида, как и было сказано, оказалась зажата между спиной Итана и спиной Марселя. Тела стражников, улегшихся вокруг, были безжизненными и холодными, как камни. Но Аделаида чувствовала даже через слои одежды и одеял исходящую от Итана дрожь. От того напряжения, от той чудовищной силы, которую он только что выпустил. Он лежал на боку, спиной к ней, но его рука нашла её руку в темноте и сжала её. Молча. Так крепко, что почти было больно.

— Это был не они, — прошептал он так тихо, что она еле расслышала. — Это была она. Она уже знает, что мы идём. И прислала нам приветствие.

Аделаида не ответила. Просто переплела свои пальцы с его, отвечая на этот немой крик о связи. Она смотрела в темноту, на низкий потолок из чёрного камня, и вспоминала те чёрные прожилки на его руке, тот холод в его глазах. Он сражался с призраками места силой, которая была, возможно, такой же древней и чужой. И она, зажатая между ним и старым воином, в круге безликих стражей, понимала, что самый большой ужас в этих горах — это не призраки. Это то, во что эта тьма может превратить того, кого она любила. И то, что ей придётся выбрать, если это превращение станет необратимым.

Ночь после Молчальников не принесла покоя. Аделаида лежала, зажатая между каменной спиной Марселя и напряжённой спиной Итана, и слушала. Слушала то, как ветра стих, сменившись гробовой тишиной и это было страшнее любого шума. Она слушала его дыхание. Оно было не ровным, а прерывистым, будто он боролся во сне с невидимыми врагами. Иногда его пальцы, всё ещё сцепленные с её, судорожно сжимались, и сквозь перчатку она чувствовала жар его кожи. Ей снились не свои сны. Ей снились его. Обрывки, просочившиеся через прикосновение. Не резня — она ожидала этого. А нечто иное, более раннее и оттого более пронзительное.

«Она, Мирабель, ещё молодая, с лицом, не изуродованным фанатизмом, а просто усталым и печальным. Она сидит у камина библиотеке. Маленький Итан, лет пяти, с невероятно серьёзными для своего возраста серебряными глазами, осторожно трогает край её платья.

— Мама, почему тебе грустно?

Она вздрагивает и её глаза на мгновение наполняются такой невыносимой нежностью и таким же ужасом, что сердце сжимается. Она не обнимает его. Она отодвигается, всего на дюйм, но для мальчика это была пропасть.