Чтение онлайн

Они не поддавались. Они молча, сжавшись в комок воли и боли, пробивались через этот ад воспоминаний и желаний. Физически они почти не устали. Душевно — были истощены до предела. И когда, наконец, чёрные стены долины начали расходиться, открывая выход на высокогорное плато, последнее эхо донеслось до них. Это был не шёпот, а чёткий, ясный голос. Голос Мирабель, но не безумной, а той, что была в самых ранних, детских снах Итана — усталой, печальной, человечной.

— Я жду тебя, сын мой. Мы должны поговорить. Без лжи. Без призраков. Лицом к лицу. Я устала.

Голос стих. Долина Эха осталась позади. Перед ними лежало пустынное, покрытое иглами синего льда плато, а в его конце зияла та самая, описанная в легендах, «Игла Скорби» — шпиль чёрного камня, уходящий в свинцовые тучи. У его подножия виднелся тёмный, неправильной формы провал. Вход. Итан стоял, глядя на эту черноту. Всё его тело было напряжено. Он знал, что голос — тоже часть игры, последний крючок, закинутый, чтобы зацепить его уже не страхом, а остатками жалости.

— Марсель, — не оборачиваясь, сказал он. — Разбей лагерь здесь. В радиусе ста шагов — стандартный периметр. Никто не входит и не выходит без моего прямого приказа. Мы идём вдвоём.

Он посмотрел на Аделаиду.

— Там, впереди, не будет видений. Там будет только она. И всё, что осталось от неё. Ты всё ещё хочешь быть моим огнём?

Аделаида взглянула на чёрный провал, на эту пасть, готовую их поглотить. Она вспомнила видение семьи, смех ребёнка. Сладкую, отравленную ложь. А потом вспомнила его руки на своих плечах в долине, его страх за неё, а не за себя.

— Я не просто хочу, — сказала она, и её голос, к её удивлению, звучал твёрдо. — Я должна. Иначе всё это было напрасно.

Тонкая, почти невидимая улыбка тронула его бескровные губы.

— Тогда пойдём. Закончим это.

Они оставили отряд позади и шагнули навстречу последнему призраку его прошлого. Долина Эха выдохнула им вслед тихий, ледяной вздох. Представление окончилось.

Тишина плато за Иглой Скорби была иной. Тяжёлой, давящей, как предгрозовое затишье. Воздух здесь не шевелился. Снег лежал нетающим, зернистым. Чёрный базальтовый шпиль впивался в низкое, свинцовое небо, а у его подножия зиял провал — неестественно ровный, треугольной формы. Из разлома струился не свет, а синеватый мрак, поглощавший дневное сияние.

Итан остановился в пятидесяти шагах от входа. Он не дышал. Казалось, даже его сердце замерло. Он смотрел на этот треугольник тьмы, и Аделаида видела, как меняется его лицо. Уходит последняя маска, последняя черта Коллекционера. Остаётся только обнажённая, первобытная боль. И решимость. Он обернулся к ней. Взял её лицо в ладони. Его пальцы были холодными, но прикосновение — нежным, каким оно бывало только в самые сокровенные мгновения.

— За мной. На три шага. Не ближе. Что бы ты ни увидела, что бы ни услышала — помни, это логово. И оно будет пытаться разъединить нас. Держись за боль. За этот холод. За меня.

Она кивнула, не в силах вымолвить слово. «Сердце» и «Разум» давили на бёдра, напоминая о своём назначении. Он развернулся и шагнул в туда. Аделаида последовала, чувствуя, как ледяной мрак обволакивает её, впитывается через кожу, через дыхание. За спиной последний клочок серого света исчез.

Внутри было просторно. Это был не тоннель, а гигантский зал, выдолбленный внутри горы. Стены и потолок состояли не из камня, а из сплошного прозрачного льда, уходящего на сотни метров вглубь. Внутри этого льда были вморожены тела. Десятки, сотни. Они стояли в неестественных позах, их лица, искажённые последним ужасом или странным блаженством, были обращены к центру зала. Это был архив Серого Братства. Его истинное логово. В центре, на возвышении из чёрного, отполированного обсидиана, росло Древо. Не живое. Ледяное. Его ветви, тонкие и острые расходились во все стороны, а корни врастали в лёд, пульсируя слабым синим светом. У подножия Древа лежало плоское, круглое возвышение — каменный цветок с острыми лепестками. И на нём, скрестив ноги, сидела она.

Мирабель Сильван не была скелетом в лохмотьях. Она была напитана своим же гневом. Её когда-то каштановые волосы были выбелены морозом и заплетены в тугую, сложную косу, уложенную вокруг головы короной. Каждая прядь была перетянута тонкой серебряной проволокой, впивающейся в кожу головы. На ней было не платье, а нечто, сшитое из лоскутов серой монашеской ткани и бледной, похожей на человеческую, кожи. На груди, прямо над сердцем был вшит кристалл — такой же, как в центре амулета Итана, но величиной с кулак. Он мерцал изнутри тем же синим светом, что и корни Древа. Но самое страшное были её глаза. Они не были пустыми. Они были пресыщенными. В них светился холодный ужас, смешанный с бесконечным презрением ко всему живому. Она смотрела на входящих, и её тонкие губы растянулись в улыбке, в которой не было ни капли тепла.

— Наконец-то, — её голос прозвучал тихо, но заполнил весь объём зала, отражаясь от ледяных стен. Он был мелодичным, почти певучим, и оттого в тысячу раз более чудовищным. — Плод моего преступления против природы. И его спутница. Искра во тьме. Как трогательно.

Итан замер. Вся его мощь, вся его ярость была направлена в одну точку.

— Я пришёл положить конец этому цирку уродов, мать.

— Мать, — она повторила слово, смакуя его. — Бесполезный сантимент. Я — Садовница. Я обрезаю больные ветви, чтобы сохранить чистоту Древа. Твоя ветвь должна была быть отсечена давно. Моя слабость, моя человеческая слабость позволила ему вырасти. — Она медленно поднялась. Её движения были плавными, скользящими, будто кости не гнулись, а ломались и складывались заново. — Но даже сорняк может послужить удобрением.

Она взмахнула рукой. К ледяным стенам.

И тогда зашевелились тела во льду. Не все. Некоторые. Их глаза открылись, залитые тем же синим светом. Лёд вокруг них затрещал, и они стали выходить, выламываясь из своих ледяных гробов с сухим хрустом. Это были не живые люди. Это были куклы. Марионетки, управляемые её волей. Их движения были резкими, рваными. Они молча окружили Итана и Аделаиду. Среди них Аделаида узнала лица с портретов из галереи Сильванов. Двоюродный дядя. Какая-то тётушка. Дети.

— Моя семья, — прошипел Итан, и в его голосе впервые зазвучала не ярость, а отчаяние. — Ты не просто убила их. Ты сделала их своими трофеями. Слугами.

— Я дала им цель, — возразила Мирабель. — Вечную службу высшему идеалу. Чистоте. Освобождению от скверны, которую они несли в своих жилах. Они помогают мне содержать Сад. А теперь помогут и тебе вернуться в лоно семьи.

Марионетки атаковали. Не с оружием. С голыми руками, с неестественной, сокрушительной силой мёртвых. Итан взревел. Лёд под его ногами вздыбился, превратившись в лес острых, чёрных шипов, которые пронзили первых атакующих. Но их было слишком много. Они лезли, не чувствуя боли, разрывая свои тела на шипах, лишь бы добраться до него. Аделаида, с криком вырвав «Сердце» и «Разум», бросилась в бой. Она рубила сухожилия, резала мышцы, стараясь обездвижить, а не убить. Это было кошмарно. Её клинки входили в плоть с противным, тупым звуком, не встречая сопротивления живого организма, только мёртвую материю.

Одна из марионеток, девочка лет десяти, с синими губами и выколотыми глазами, вцепилась ей в плащ. Аделаида, рыдая от ужаса и отвращения, отрубила ей руки по локоть. Девочка упала, беззвучно шевеля культями. Итан тем временем пробивался к Древу. Его сила бушевала. Он ломал марионеток волнами холода, сковывал их, дробил в ледяную пыль. Но с каждым уничтоженным телом синий свет в кристалле на груди Мирабель горел ярче. Она питалась их окончательным уничтожением.

— Да, сынок! — кричала она, и её голос звенел безумным восторгом. — Очищай! Уничтожай прошлое! Ты идеальный инструмент! Ты делаешь то, на что у меня не хватило духу — стираешь с лица земли всю нашу гнилую кровь!