Чтение онлайн

– -20 июля, на квартире Антона Кнутикова. Адрес: ул. Говорова дом 7 квартира 30.

Гарик видимо перенервничал, его известили о задержании, всякая причастность к моей персоне, казалась тюремным сроком. Нервозность чувствовалась в мелочах, которые описывал Гарик, которым ранее он не придавал значения.

– -Потом мы сели на диван, большой, коричневый диван. Гости приходили растянуто, точного времени Антон не назначал, сказал, когда придете, тогда придете, отмечать буду 2 дня с пятницы до воскресенья.

– -Вечером следующего дня он улетал, в Амстердам. Постоянное место жительство Антона, последних 2 лет. У него вид на жительство в Нидерландах. Открыл клуб, или бар, я не знаю, не был у него дома, мы не говорили особо о тамошней жизни.

– -В Москву приезжал, к маме два раза в год. Он ее очень любил. Говорил люди в основном гандоны. Все хорошие по монастырям молятся. Плохие на пожизненном. Кругом одни середняки. Ни плохие, ни хорошие, бегают, суетятся, хотят, покупают, продают. Я говорит тоже такой, суетной. Мне никто не нужен, я никому не нужен, так если только чуть. Матери всегда я нужен. Даже такой середнячковый.

– -Сидели мы до воскресенья. Угар конечно. Народа много собралось. Одноклассники, однокурсники, короче до хрена народа. Тусовка приходила – уходила. Антон общительный, контакт с человеком сразу находил, цеплял. Последний раз Антона я видел? Я очень пьяный был, помню день ясный, часа 3-4 дня. Он подошел, я на диване полулежал, потрепал по голове, улыбнулся.

– -Увидимся,-- говорит.

Я уже в дреме легкой, сквозь сон вижу, он шапку одевает и выходит из квартиры. После дня рождения мы не общались с Антоном.

Я перелистываю показания моих педагогов по школе и институту. Далее родственники, не читаю. Показания моей матери. Ей опять достается от меня.

Надежда Владимировна Кнутикова.

– -Антон послушный мальчик, но нестандартный. Творческий. Слабеньким рос, ребята над ним смеялись, он меньше всех ростом в классе. Антон, конечно, комплексовал, назло всякие концерты устраивал, представления, наверное, самоутверждался. Однажды костюм робота одел на урок физики, сам смастерил.

Учитель ему:

– - Кнутиков переоденьтесь, выйдите из класса.

Антон, в ответ:

– -Формы единой у нас нет, почему Вы меня наказываете? Их классный руководитель Мария Павловна мне звонить: Антон уроки срывает.

– -Другой раз на голову парик, девочкой переоденется, приходит на урок русского языка новая ученица. Учитель 45 минут ходит, выясняет, что за новая ученица. Антон уже в своей одежде сидит.

– -Антон не выпивал, не курил. После школы пытался в театральный поступить, не прошел первый тур. В итоге подал документы в институт иностранных языков. У него тяга к языкам, сам выучил английский, без репетиторов. У нас денег не было на такую роскошь.

Без отца рос.

Матери задавали два вопроса. Когда последний раз я приезжал к ней? Сколько времени пробыл в Москве? Она теряется, путая зиму с летом.

Общего характера информация, собранная в папке не понятно для чего понадобившаяся тайцам, несла всякую чушь о моем моральном облике, соединенном с последними днями пребывания в Москве. Закрываю бумажную мелодраму со всякой хренью.

– -Левинзон, конечно тебе видней, но мне кажется, галиматья в виде характеристик, Тайцам понадобилась лишь, чтобы укрепиться в итоговом смертном приговоре.

– -Выглядит это именно так,-- отвечает Левинзон, -- другое дело кто дает такие команды?

– -Тайцы по своей инициативе запросили материал. Такое происходит очень редко. Кто-то дергает за нитки, твоего производства. Нужно срочным образом понять, кто этот, кто-то.

– -Андрей, у меня есть шанс выйти отсюда, -- обращаюсь последней надеждой, взглядом голодной собаки, к Левинзону.

Андрей забирает папку.

– -Тебе придется отбывать срок, но в России, лет пятнадцать. Через пять сможешь выйти. Но, мне нужно до конца понять, откуда появился интерес к делу? Важно узнать, кто может стоять за арестом?

– -Завтра я встречаюсь с тайцами из департамента, думаю, первичная информация у меня появится, все станет на свои места. Мы начнем действовать.

Жирный тайский охранник орет в нашу сторону. Время закончилось. Левинзон не торопясь убирает документы в черную, кожаную папку. Я, молча, поднимаюсь с места, направляюсь к выходу, где меня ожидает сопровождающий до камеры надзиратель. Проходим длинным, узким коридором, идти неудобно, приходится, делая каждый шаг, ставить ноги на ширине плеч, иначе ноги запутываются длинной, тяжелой цепью сжимающей кольцами мои лодыжки. Руки в наручниках. Оранжевая роба, больше похожая на детскую распашонку прикрывающая мое тело сигнализирует окружающим об идущем расследовании в отношении меня. Возможно, через месяц оранжевую робу заменит синяя, для приговоренных к сроку, но вероятней цвет робы будет белый для смертника.

35.

Ночь. Мучаюсь сильнейшей духотой. С лица, спины, живота стекают ручьи пота. Чтобы немного облегчить страдания накрываюсь намоченной в воде простыней. На короткое время влажная тряпка помогает. Скоро материя высыхает, снова с ног до головы покрываюсь солоноватой жидкостью. Уснуть не выходит. Закрываю веки, упрямо выталкиваю неспокойные мысли о тайском уголовном деле из головного мозга. Думы издевательски засели прочно в хвором сознании. Отвлечься от тяжести, мрачности мыслей нелегко. Я ловчусь, задумывая разные хитрые маневры, чтобы надурить моих врагов-дум. Элементарно по -детски считаю овец, перебираю памятью радостные происшествия, случившиеся в жизни, играя в города, переношусь в места, которые давно или недавнем прошлом посещал. Лишь бы абстрагироваться, забыть кошмар месяца тайской тюрьмы. Вот на минуту, другую, засыпаю чутким сном.

Физически нагружаю себя. Приседаю, отжимаюсь, качаю пресс, чтобы телом устать, как то успокоится нервишками и поспать три-четыре часа. Непродолжительный деликатный сон как нежданный, дорогой подарок. Только сновидение не напоминает о дерьме, куда я вляпался по самое небалуй, как лох. Последняя встреча с Левинзоном придала уверенности, влила оптимизма в ослабшую за время заточения волю, укрепило желание бороться с невзгодами, идти до конца, а не сгнить в паршивой тайской тюряге.

Когда потухнет блеклый свет в камерах заключения и тюремном коридоре, а охранник проорет отбой воцариться гробовая тишина. Здесь особо гнетущая тишь, изводящая арестанта. Тишина не для наслаждения ночным покоем, желанным отдыхом, ее специальная функция то и дело напоминать, где ты. Она никогда не приносит постояльцам вожделенного мира, спокойствия, а держит в натянутом сплошном напряжении, особенно первое время, пока новичок арестант не привыкнет к ее регулярным неврастеническим капризам. Тишина тюрьмы насильно порождает в человеке неосознанный страх. Помешательство подталкивающее сдохнуть. Война человека и обстоятельств, остросюжетная самоубийственная игра. Жертва, заключенная под стражу преспокойно, не выказывая признаков приближающегося помешательства, сидит на нарах. Один момент секундой порождает истошный, звериный крик заполняющий камеру. Вопль отголосками долетает соседям. Слышны быстрые шаги охраны, тайские матерные ругательства, глухие удары по беззащитному телу. Вот мимо моей клетки охранники волокут, держа под руки бездыханное тело. Руфим рассказывал, если ты не vip задержанный, тебя, скорее всего, забьют до смерти.

Я усиленно вслушиваюсь в безмолвие каменных стен, бетонных полов, железных решеток тюрьмы. Сосед за стенкой жалобно скулит во сне или детски плачет, не разобрать. Бегающие беспорядочные шорохи по коридору, крысы грызут деревянные прогнившие доски полов. Старческий скрип двери, приближающиеся шаги. Нет, показалось. «Бангкок-Хилтон» грудью исполински стонет душами заключенных, умерших здесь. Души покойников приведениями бредут каменными катакомбами, бряцая кандалами. Мертвецы надрывно рыдают от нечеловеческих мучений, выпавших на их несчастную долю. Натужный плач пугает живых тюремных постояльцев. Сидельцы закрываю плотно уши ладонями, прижимают ушные раковины до пронзительной боли, лишь бы не слышать стадных воплей, молящих просьб к Всевышнему о прощении покинувших мир. Мертвые задевают живых, взывающе просят нас помочь. Помолиться о спасении их грешных душ, чтобы обрести покой.