Чтение онлайн

Ленину, задержанному в начале войны австрийской полицией в Поронино (Галиция), удалось освободиться и приехать в нейтральную Швейцарию. Здесь Ильич повел решительную борьбу со всеми, кто изменил делу революционного движения и стал поборником воины.

У меня и у моего друга Мелитона Пилия (он был известен под партийной кличкой — Августул) было очень мрачное настроение.

— Давай поедем в Берн, к Ленину, — предложил мне Августул. — Поговорим с ним дома. Он нас ободрит. Ты бывал когда-нибудь него?

— Нет.

— А я с ним встречался. Вот увидишь, он нас примет очень хорошо.

— Поедем, — охотно согласился я.

На другой же день мы поехали к Ильичу. Бодро поднялись по лестнице. Позвонили. Сердце учащенно билось — то ли от того, что быстро поднялись по лестнице, то ли от предстоящей встречи с Ильичем.

Дверь открыла жена Ленина — Надежда Константиновна Крупская.

Она была одета в простое домашнее платье. Волосы были гладко причесаны, так, как и у всех пожилых женщин.

— Вы хотите видеть Ильича?

— Да, — ответили мы.

— Пожалуйте…

Пригласив нас в коридор, она открыла дверь в комнату и сказала:

— Володя, к тебе пришли.

Мы остановились у дверей.

Ленин встал из-за письменного стола, подошел к нам и радушно произнес:

— Входите, пожалуйста, входите!..

Мы вошли и остановились около стола.

Надежда Константиновна ушла в другую комнату, и мы остались с Лениным с глазу на глаз.

По приглашению Ильича сели, стали осматриваться. Воцарилась тишина. Кабинет Ленина ничем не отличался от обычных комнат. Два окна, на которых висели занавески, давали достаточно света. На стенах не было никаких картин. У одной стены стояли диван и книжный шкаф. На большом письменном столе — много книг, бумаг, чернильный прибор, ручки, карандаши, пресс–папье… Заметно было, что Ленин только что оставил работу, — еще мокрое от чернил перо лежало на листе бумаги. Около стола у стены стоял книжный шкаф с открытой дверцей. В комнате было уютно

Августул напомнил Ленину о встрече с ним в Париже. Потом вспомнили Миха Цхакая, Карпинских, и разговор завязался.

Владимир Ильич пододвинул свой стул, положил нам на плечи руки. Мне сразу стало легче.

Многие сошли с революционного пути после начала войны. А как женевские товарищи, — многие оказались социал–патриотами? — спрашивал Ленин.

Он встал, прошелся по комнате, заложив по своей привычке большой палец левой руки за жилет. Разговаривал он с нами так, как будто мы были старыми знакомыми.

Чувствовалось, что ему тяжело переносить создавшееся положение. Ведь Каутский, Плеханов, Гед, Вандервельде и другие, почти весь Интернационал.

— Возможен ли возврат Плеханова к нам? — спросил Августул.

— Возможен, — ответил Владимир Ильич. — Но думаю, что он уже не исправится.

Августул интересовался товарищами — кто где находится, кто что делает.

— Вы еще молоды, — продолжал Ленин, — вы не знаете, как это иногда бывает. Часто случается, что у члена партии личное заслоняет общественное, партийное. Такой товарищ временно отходит от партии и перестает работать активно. Когда же его личные дела поправятся, он снова возвращается в лоно партии. В этом нет ничего особенного. Такова жизнь.

В комнату вошла Н. К. Крупская, неся в руках поднос, на котором лежали бутерброды, булочки, стояли чашки, кофейник, сахарница, молочник. Ленин пододвинул маленький столик, приглашая нас. Мы растерялись.

— Пожалуйста, кушайте! Пейте кофе!.. С дороги-то, небось, проголодались! — говорила Надежда Константиновна, наливая нам кофе с молоком.

Пришлось сесть к столику. Я настолько смутился, что забыл размешать сахар. Он так и остался на дне чашки.

Ленин с аппетитом ел бутерброды, пил кофе и в то же время разговаривал. Он ругал меньшевиков:

— Это настоящая ликвидаторская сволочь! Клянутся Марксом, а на деле бессовестно ему изменяют.

— Ну, какой же ты, Володя, право! Дай людям выпить кофе! Ругать всегда успеешь!.. — говорила Надежда Константиновна.

— Каутского я сейчас ненавижу больше всех. Нет ничего более вредного для пролетариата чем самодовольство и двуличие Каутского!

Ленин все больше возбуждался.

— Центризм Троцкого, — говорил он, — явление не случайное.

Надежда Константиновна убрала со стола.

— Как хорошо было бы, — сказал Августул, — если бы в России сейчас собралась конференция, так человек пятьдесят — шестьдесят, и от имени партии выступила против войны.

— Что вы говорите! Пятьдесят—шестьдесят человек?! — вскричал Ленин. — Достаточно четырех–пяти человек, —один из Грузии, один или двое из Сибири и с Урала, один из Москвы и один из Петербурга. Если изо всех центров соберется пять человек, объявят себя партийной конференцией и выпустят воззвание против войны, это будет замечательное дело. Это был бы исторический акт, это очень помогло бы развитию революционного движения в России…

Не помню, сколько времени мы просидели у Ленина. Нам не хотелось расставаться с этим уютным уголком, не хотелось расставаться с Ильичем. Даже вещи, находившиеся в комнате, — стол, стулья, кресло, книги, — стали нам близкими, родными.

За все время долгого пребывания в эмиграции, вдали от родины, не припоминается ни одного случая, чтобы кто-нибудь принял нас так душевно, с таким радушием.

Ленин беседовал с нами, объяснял «проклятые вопросы» так, как старший товарищ младшему.

Наконец, сообразив, что отнимаем у Ильича дорогое время, мы стали прощаться. Ленин долго пожимал нам руки, упрашивал остаться. Просил передать привет женевским товарищам.

— Никогда не забуду этот день! — произнес Августул, когда мы вышли на улицу.

— Что за человек, а? Какая энергия!.. Какой энтузиаст! — восторгался я. — Ты предлагаешь конференцию из пятидесяти человек, а он говорит, что достаточно пятерых.

— В том-то и дело! Великий человек может начать великое дело даже с пятью товарищами, — ответил Августул.

Мы шли к вокзалу молча, погруженные в свои думы.

Когда сели в вагон, я сказал Августулу, что Ленин во время разговора обращал больше внимания на меня, чем на него.

— Ничего подобного! Это тебе так показалось, — начал спорить Августул. И мы чуть было не поссорились.

Вернувшись в Женеву, мы рассказали товарищам о нашем посещении Ленина.

Война продолжалась. Ей не было видно конца. Многие изменили революционным лозунгам и стали сторонниками империалистической войны.

Ленин возмущался:

— Все сподличали!

Только партия большевиков открыто выступала против войны: «Долой империалистическую войну! Да здравствует гражданская война!»