Чтение онлайн

Провожающие хлопочут, входят в вагон, опять выходят, осведомляются о билетах, о багаже, заботятся о том, чтобы нам было удобно ехать.

Вагоны как на подбор, один краше другого, блестят, будто улыбаются. Так, по крайней мере, кажется мне.

Мы стоим на перроне группами, оживленно беседуем, прощаемся со знакомыми, радостные, улыбающиеся.

— Еп voiture! — кричит кондуктор.

Мы в последний раз крепко жмем руки провожающим, обнимаем их и занимаем свои места.

Кто-то передает нам в окно красный шелковый

Поезд трогается. Красный платок развевается, как знамя.

— Ура! — кричат вслед нам — Ура! Да здравствует революция!..

Публика на перроне смотрит на нас. Поезд идет, провожающие бегут за ним, машут руками, прощаются.

Поезд ускоряет ход, и улицы Женевы, с ее высокими домами, телефонные и телеграфные столбы уже мелькают за окном. Женевское озеро далеко — оно отсюда похоже на чернильное пятно, расплывшееся на бумаге. За озером виднеются деревья Английского сада и гордо высящийся на фоне голубого неба седой Монблан.

— Садись. Не надоело тебе все время глядеть в окно? — говорит мне Миха Цхакая. — — Сегодня мы увидимся с Ильичем! Сколько уже времени я его не видел.

Я сажусь.

— Какие- условия выезда? —- спрашиваю я.

— Вот приедем в Берн и узнаем, — отвечает Миха, — жаль, что нас едет так мало, всего пятеро. Остальные-то не решились. А еще революционеры. Стыдно им, стыдно. Они здорово пожалеют об этом!.. Но будет уже поздно! Я убежден, что все кончится благополучно!

— И может статься, что через какую-нибудь недельку мы будем в Тифлисе! — говорю я радостно.

— Обязательно будем! Только прежде остановимся в Петрограде.

— Да, но я, пожалуй, не останусь там и прямо поеду в Тифлис.

— В Петрограде мы увидимся со многими старыми друзьями и товарищами.

Было около десяти часов ночи, когда поезд подошел к бернскому вокзалу. Здесь нас встретили местные товарищи и пригласили в гостиницу. Мы должны были выехать из Берна на другой день— 27 марта.

Ленина в ту ночь не видели — он был на совещании с местными партийными товарищами.

Я с Миха Цхакая заняли номер. Когда мы собирались лечь спать, служащий гостиницы принес книгу, в которую мы должны были внести наши фамилии, имена, указать профессию. Я начал писать.

Привыкший к конспирации по старой партийной работе, Миха удивился:

— Что ты делаешь? Ты пишешь свою настоящую фамилию?

— А как же? Мы ведь теперь свободные граждане!

— Ах, да! Пиши — журналист такой-то. Только не пиши, что едем в Россию. Не нужно.

Я согласился. Книга заполнена. Служащий гостиницы уходит.

— Вообще нет никакой нужды, чтобы все знали, куда мы едем и зачем, — говорит Миха, ложась спать.

Но сон не идет. Мы нервничаем, курим без конца.

Утром нам сообщили, что на вокзале нужно быть в двенадцать часов.

До отъезда на вокзал осматриваем город. Удивительно, что ни один город Швейцарии не похож на другой; у каждого из них свой особый отпечаток, свое лицо. Например, в Берне и дома, и жители как-то одинаково серы. Совсем не похожи на веселых, пестро разодетых женевцев и Женеву.

Ровно в двенадцать Миха Цхакая и я были на вокзале. В одном из углов высокого, крытого стеклом зала заметили наших товарищей.

Я ищу глазами Ленина. Его нигде нет. Спрашиваю о нем Цхакая.

— А вот Надежда Константиновна Крупская, — отвечает он. — Она, наверное, скажет, где Ильич.

Выяснилось, что Ленин еще не приехал. В ожидании его бернские товарищи занялись организацией нашей отправки, бегали за билетами, сдавали багаж.

— Вы знаете, товарищ Миха, Ильич получил сегодня утром телеграмму из Женевы за подписью пяти товарищей. Они тоже решили ехать с нами и просят подождать их два дня, — сказала Н. К. Крупская, обращаясь к Миха Цхакая.

— Ах, вот какі А что на это сказал Ильич?

— Теперь, говорит, многие образумятся и захотят поехать, но ждать уже невозможно!

— Значит, мы их не ждем?

— Конечно, нет! Да вот и Ильич!

Весь раскрасневшийся, усталый, Ленин быстрыми шагами приближался к нашей группе.

— Как дела? Билеты взяты? — спрашивает он быстро. Заметив Миха и меня, он подошел к нам.

— Товарищ Миха, вы здесь? А где остальные товарищи?

Он крепко жмет нам руки.

Я смотрел на Ленина н удивлялся его быстрым движениям. Обыкновенно спокойный, он теперь совсем преобразился. То он обращался к Надежде Константиновне Крупской с вопросами, то поручал кому-нибудь узнать, скоро ли отойдет поезд, то подходил к Миха и расспрашивал его о том или другом оставшемся в Женеве товарище. Он нервничал и поминутно вытирал платком вспотевший лоб.

— Испугались многие, товарищ Ильич, испугались! — отвечал Миха.

— Теперь вот просят подождать, но я не могу, — говорит Ленин и берется за свою дорожню корзину.

— Ну-ка, зайдемте в вагон. Чего мы ждем? Ведь поезд подошел.

В вагоне мы смешались с бернскими товарищами. Знакомились с теми, кого не знали. Завели беседу. Послали последний привет проносящимся за окном швейцарским горам.

В Цюрихе нам пришлось пробыть до отхода поезда несколько часов.

Мы вышли осмотреть город, где последние годы жил Ленин. К нам присоединился секретарь швейцарской социал–демократической партии Фриц Платтен, который сопровождал нас через германскую территорию и приехал в Россию вместе с нами.

Вскоре мы опять собрались на цюрихском вокзале и разместились в одном вагоне. Всего нас, выезжающих в Россию эмигрантов, вместе с цюрихскими товарищами, оказалось человек тридцать.

От цюрихских товарищей мы узнали, что решение о поездке в Россию на таких условиях произвело на местную эмигрантскую колонию неблагоприятное впечатление. Ожидали даже скандала со стороны недовольных нашей поездкой.

И действительно, через некоторое время мы заметали среди суетившейся на платформе публики какую-то группу. Эти люди, по–видимому, искали кого-то, все время глядя на окна вагонов. Наконец они остановились перед нашим вагоном и, размахивая кулаками, стали угрожать нам, крича: «Стыдно вам! Стыдно! Как вы едете? Как? Стыдно!»

Мы отошли от окон, занавесили их и сели на скамьи. Взволнованный Ленин успокаивал нас и советовал не обращать внимания и не отвечать. А угрозы продолжались:

— Изменники! Как вам не стыдно! Какой дорогой вы едете?..

Один даже ударил палкой в стену нашего вагона. Швейцарцы смотрели на эту картину с недоумением, не понимая, к чему весь этот шум.

Группа, уже превратившаяся в толпу, все больше и больше приходила в ярость, шумела, угрожала нам, ругала, свистела…

Наконец послышался голос кондуктора; «Fertig», и поезд тронулся.