Плывёт кораблик в гости
Шрифт:
И у Друга такая была – длинноглазая чукчаночка, заботливая и ласковая, каждый раз на смену собиравшая ему домашнюю снедь в оленью торбочку. Ждали они прибавления в семье, дочку. Дочка и родилась. А вот красавицы чукчаночки не стало. Забрал из родильного дома Друг свою девочку, жену схоронил, с шахты уволился, зажил бобылём.
Через семь лет только, когда девочка в школу пошла, на шахте снова и появился. Определили его в ту же бригаду, где раньше работал, – новичков там не много прибавилось. Да и те его, вслед за старшими, не по имени называть стали, а как все – просто Другом. Очень уж подходило к нему это прозвание.
Тормозок он теперь сам себе припасал. Консервов банка, да бутылка кефира, да хлеба ломоть. Скучный тормозок, что и говорить. Потому его каждый и угостить старался – пирогом ли с грибами, свежей ли строганинкой с зеленью. Попробует Друг, поблагодарит, хозяйку, как водится, похвалит, а ведь и куска толком не съест – так только, чтобы товарищей не обидеть. Видно, нелегко ему жилось, по жене тосковал.
Вот однажды Друг весёлым пришёл, в забое пел, хоть и не слышал никто из-за грохота. Отбойным клювом – троп-топ-ток! – мокрый пласт потрошит, руду в покатый жёлоб отваливает, смотреть любо-дорого. Подручный его, парнишка русский, Русачок, еле поспевает – так он ещё и парнишке поможет: в две лопаты дело у них куда быстрей идёт. Руда из жёлоба на конвейер – и пошла, пошла из тусклого подземелья белый свет поскорей увидеть, на весеннем солнце жмуриться, в поездах быстрых мчаться к жарким домнам заводским. В этих камешках корявых – крепкий металл для обшивки космических кораблей, скользящих в неоглядных пространствах небесных, и, быть может, видит их Друг мысленным взором – высоко душа взлетает, вот как сегодня.
Эй, шабаш, Друг, стоп: тормозок! Русачок-подручный уже внизу, в каптёрку зовёт. Друг за ним на пятках прямо по руде съезжает. А за столом уже вся бригада в сборе, из мешков прозрачных да из газет промасленных кто что достаёт, раскладывает. Тут и Друг свой тормозок достал. Торба у него полотняная, с тесёмками, снизу кожей подшита. Из торбы не спеша достаёт: полотенце аккуратное льняное, на него сала розовый кусок, чеснока фиалковые дольки, бутерброды, кружечку, серебристый термос на пол-литра чая, а чай-то с молоком сгущённым, пахучий, густой. Женился, однако, Друг, что ли? Говорить не говорил, так ведь в забое с утра поёт, в глазах – свет живой, не иначе как женился.
Глядят друзья на него понимающе, вопросов лишних не задают, от сала не отказываются, хозяйку хвалят. Русачок так и сказал: «Спасибо от нас передай». А бригадир из своего шкафчика шоколадку достал. Один он на торбе полотняной прочитать успел: «ПАПОЧКА, ПРЕЯТНОВА АПИТИТА». И каждая буковка вышитая, каждая милая ошибка на рукоделье глаза ему до слёз запорошили.
«Ай да хозяюшка!» – только и сказал.
Захид Халил. Перевод с азербайджанского
Ко мне, мухтар!
Я собирался в Южную Африку. Вот уже полгода висел у меня в кабинете контурами похожий на большое сердце этот давно манящий меня континент.
И тут все мои планы рухнули. Письмо было из Тюмени от моего старинного друга – Другваси, учёного и заядлого охотника:
«Любезный друг!
Твоё ружьё пристреляно и вычищено. Немедленно едем на охоту. Волков на Тоболе развелось – пропасть. Если не приедешь и на этот раз, имей в виду, что каждый павший от хищных зубов телёнок будет на твоей совести. И каждый олень. И каждая курица.
Вместо погибшего в честной схватке незабвенного Янычара у меня теперь великолепный Мухтар, которого я приобрёл по случаю на базаре. Он хоть и беспородный, на дичь и мелкого зверя не годится, зато на волчьей травле ему нет равных. Итак, в последний раз: жду тебя в следующую субботу, вечером.
Твой Другвася».
С прощальной, щемящей грустью глядел я на африканское сердце, омываемое голубым океаном, и оно становилось всё меньше и призрачней, словно это таял на глазах воздушный шар, уплывающий в бесконечное небо. Прощай, Африка!
– Глупости! Какие глупости! – опять что-то гневно пропищало у самого моего уха. – Сегодня нам принесут билет. И если ты не поедешь в Африку, если ты не поедешь…
Но я теперь думал только о Другвасе, я видел его голову, именно не лицо, а голову, потому что лицо его совершенно утопало в зарослях таёжной бороды, из которой, как два огня электрички из тоннеля, сияли смешливые его глаза. И он обижается, что я всё не еду. И вот ждёт – в последний раз. Прощай, Африка!
Но разве не романтичней, разве не заманчивей звучат даже сами названия этого необъятного сибирского края, где нефти добывается столько, сколько нам в Баку и не снилось! Са-мот-лор – это большая нефть. У-рен-гой – это большой газ. Сургутская ГРЭС – это море света. А Тюмень, самый древний город Сибири? Подумать только – и я это увижу своими глазами!
Походный рюкзак был уже собран. Из вещей, приготовленных для Африки, я оставил только подзорную трубу и шляпу. Что и говорить – с подзорной трубой можно волка заметить раньше, чем он тебя.
И вот меня уносит, уносит, как лист чинары, и неоглядная земля подо мной, такая неожиданная и родная, что и малые стога на первых косовицах, преображённые самолётной высотой и золотым полднем, казалось, пахнут давно забытым запахом тёплого хлеба.
Но чем ближе к Тюмени, тем всё меньше становилось зелени, она истаивала, переходила в сиреневую дымку лесов. Потом замелькали барашковые тулупчики снега, а вскоре внизу потекла и устойчивая снежная пелена, разрываемая кряжами тайги, перечёркнутая автострадами и железнодорожными путями. Города и посёлки плыли в ней, как большие и малые океанские острова.
– Самолёт идёт на посадку, – ласково предупредила стюардесса. – Температура воздуха в Тюмени минус пять.
И все посмотрели с улыбкой на мою соломенную шляпу.
Не стану описывать нашу встречу с Другвасей: она прошла, как всегда, в тёплой, дружественной обстановке. Оказалось, что своего великолепного Мухтара он уже отправил в лесничество. И на следующий день с полной охотничьей выкладкой мы выехали из Тюмени на место охоты, в район реки Тобол.
Неподалёку от дома лесничего нас встретили весёлым лаем молоденькая пятнистая легавая и довольно крупная лайка, которую я сразу же принял за Мухтара.
– Мухтар, ко мне! – окликнул я пляшущую на снегу собаку и полез в рюкзак за сахаром.
– Какой же это Мухтар! – усмехнулся Другвася. – Это же Ласточка, она неделю как ощенилась. Мать троих детей, а ты – Мухтар!
Такую я дал промашку. За сахар мне тоже влетело – от Петра Валентиновича, местного егеря, вышедшего нам навстречу. Он хоть и не ругался, а всё же сказал, что, мол, кто же это собак перед охотой кормит?! А Ласточка то и дело помаргивала, поглядывая на меня: «Вот ещё скажут! Да кому это сахарок хоть раз в жизни помешал?»
На крыльце нас встречал маленький тонконогий, молочной белизны козлёнок с медным колокольчиком на точёной шее. «Ме-ке-ке!» – козлёнок. «Дзинь-дзинь!» – колокольчик.
– Волков чует! – сказал Другвася и ласково потрепал бодливый лобик с крохотными рожками, похожими на две только что вылупившиеся еловые шишечки. – Потерпи, Мухтар, завтра мы им покажем!
– Где Мухтар? Он – Мухтар?!
– Именно! Не козлёнок, а настоящий волкодав!
Я-то думал, что Другвася по обыкновению шутит, но на этот раз он вовсе не шутил.