Плывёт кораблик в гости
Шрифт:
А рожки всё чешутся.
Чешутся рожки, хоть из дому беги. И пошёл козлёнок себе место искать – пободаться на воле, чтобы зуд остыл.
Идёт по дорожке, свои шишки несёт. Тут ягнёнок навстречу – две ракушки на лбу, в глазах тоска знакомая.
– Чешутся? – сказал козлёнок. – Ну, сейчас полегчает.
Боднул он ягнёнка, да и тот не в долгу: завитые ракушки шишек острей. Бодались-бодались, а ведь в шубах, жара.
– Ладно, – сказал ягнёнок. – Голова только болит, а всё равно рожки чешутся. Надо бы шершавое найти, шершавое хорошо помогает.
И пошли они дальше – чинару искать. А навстречу – телёнок. Головой мотает, на небо мычит. А рожки у него как два белых огурца. Мычи не мычи – растут!
Вот и трое их стало, по одной беде товарищей, идут о шершавый ствол рожки чесать.
А в ореховой чаще волк, шакал да лиса у лесного ключа сошлись. Вкусна вода, да не телятина, не барашек свежий, не козлёночек. Водой голода не зальёшь. Стали они разбой замышлять, а тут навстречу: топ-топ по тропе, да тук-тук, да скок-скок. Угощеньице!
– Тот, что первый, – мой! – решил волк.
– Второй моим будет! – тявкнул шакал.
– А уж я козлёночка заберу, – облизнулась лиса.
И двинулись обе компании – кто тропкой, а кто кустами – у каждого-то забота своя.
Тут козлёнок споткнулся, копытце потерял. Пока искал копытце, пришло ему на ум: неспроста сорока трещит, орешник шуршит – разбойники там. Про то и сказал своим товарищам.
Замычал телёнок:
– My! Прощайте, мои огурчики!
Заблеял ягнёнок:
– Бе! Прощайте, мои ракушки!
А козлёнок – шишки вперёд, скок-скок и запел:
– Ах вы, рожки, мои рожки,Мои сабельки!Не боюсь я злого волкаНу ни капельки!Волк лисе говорит:
– Твой-то того, помешанный, – и замедлил шаг.
А козлёнок ещё громче:
– Ах вы, рожки, мои рожки,Вы кинжальчики!Выходите-ка, шакалыИ шакальчики!Шакал на лису косится:
– Твой-то того, с большой дороги… – и тоже замедлил шаг.
А козлёнок во всю мочь вопит:
– Ах вы, рожки, мои рожки,Ножи острые!Из-за вас в лесу лисицыВсе бесхвостые!Оглянулась лиса с опаской на хвост, на свою красу, совсем расстроилась: «Ну и времена настали! Хоть в лес не ходи».
Забрались все трое под тёмный куст – ждут, что будет.
А козлёнок-то свою компанию на лужайку привёл, где вчера гулял. Цветы, да бабочки, да сена стожок, а у стожка медведь привалился: то ли спит, то ли про мёд думает. Телёнок с ягнёнком от страху ни бе ни ме! Пропадают.
– Ох, чешутся рожки мои! Ох, на медведя иду! – подпрыгнул козлёнок и скок-скок к стожку:
– Ах вы, рожки, мои рожки,Вы рогатины!Очень хочется отведатьМедвежатины!Боднул медведя в бок, с другого заходит. И в брюхо его, и в брюхо, вконец осерчал:
– Я из него дух-то выбью!
А как стал заходить с куста, где волк, шакал да лиса затаились, не выдержали разбойники – побежали в разные стороны: три просеки сквозь орешни и посейчас видны. А телёнок с ягнёнком вовсе без чувств лежат, копытца отбросили.
– Вставайте, товарищи, ушла беда! – просит козлёнок.
Еле на ноги их поднял. А про то, что вчера один косарь у стожка медвежью шубу на просушку оставил, говорить не стал. Сказать-то можно, да для друзей же хуже, уваженье не то.
И пошли они, весёлые, дальше – чинару искать.
Рожки-то у них всё равно чесались.
В Тюмени я только до вечера и погостил у Другваси, хотя мы уговаривались, что я останусь ещё на целую неделю. Словно тот, давно уже не слышанный комариный голосок звенел и требовал: «В Евлах! Только в Евлах!» В далёкое детство, которое я не навещал уже целую вечность! Туда, где плывёт в ещё тёплых сумерках ласковый голос матери, где стоит у дороги тысячелетняя чинара, укрывая своей кроной селенья, табуны и озёра…
Оказывается, иногда надо уехать за тридевять земель, чтобы оглянуться на своё детство, затерявшееся среди лет и просторов, но всегда ожидающее тебя на ступеньках покосившегося крыльца – там, на малой, вечной твоей родине…
Другвася всё понял, он не обиделся и проводил меня до самого трапа самолёта. Вместе с Мухтаром: его он держал на поводке. Помню, как козлёнок поставил на трап своё лаковое копытце, словно собираясь забраться вслед за мной в самолёт, посмотрел на восторженную стюардессу и насыпал на бетонную гладь тотчас разбежавшиеся орешки…
Самый справедливый сторож на свете
Служило пугало сторожем на огороде. Хозяйство большое: одной клубники три гряды, да виноград-скороспел, да помидоры, да зелень, да инжир, да картошки немного. Всё на одной ноге не обойдёшь.
Вот и стоит старое пугало ровно посерёдке, руки врастопырку, словно вора ловит. А как задует ветер с моря, вздуется тельняшка на пугале, затрепещут сигнальными флажками лохмотья да рукава, зазвенят корабельными склянками консервные банки – тут и засвистит сторож в свисток ли боцманский или губным манером, из-за усов не поймёшь: «Свистать всех наверх!» А потом опомнится и шикнет: «Кыш-кыш, проклятые!» Птицы и улетают.
Впрочем, птицы совсем его не боялись. А если и улетали, так только из личного уважения: ведь вот какой пост занимает, а чтоб клубнички спелой отпробовал или виноградом попользовался – такого за ним не водилось. Кристальной честности сторож. Хозяин, бывало, ему новенькую побрякушку приладит, подправит кое-что или завалящую папаху натянет по самый флюгер – он и рад. Хоть и смешон убор, не бескозырка, да внимание дорого!
Любил он всякие истории из жизни рассказывать – было б только кому слушать. А слушать было кому. Какой-нибудь дрозд-прохвост скажет ему: «Ты бы рассказал, дядя, как на турков ходили…» Он и пойдёт: «Как сейчас помню, дело ночью было. Стою я на вахте, совсем один…» Соберутся скворцы, да горлинки, да всякая птичья мелочь, даже с соседских огородов прилетают, ягоды поклёвывают и слушают, слушают… А всё мало! «Ты бы лучше, дядя, как на тигра ходил, рассказал». Он только руками разведёт: «Что ж, это можно. Как сейчас помню, дело ночью было. Стою я на вахте, совсем один…»
Наслушаются птицы до железной оскомины в клювах – и по домам. А другие уж тут как тут. В общем, дружно жили. Ну, а если иной раз и пошумит старый сторож, понять можно: значит, ветер с моря, оттого и разволновался.
А вот когда в доме хозяина не стало, прямо на глазах сдал. Хоть и не сгорбился, да как-то завалился вбок, в папаху весь головой ушёл, ничего уже не видит вокруг. Побрякушки гремучие попадали около, налились ржавой водой. Совсем плох сторож, до весны не дотянет.
Один сорокопут беспутный, наклевавшись с дружками винограду вдоволь, засвистал ему с ближней лозы: «Что-то давно ты, дядя, ничего не рассказывал. Скучно в огороде. Вот хоть как ты на аэроплане летал, вспомни…» – «Что ж, это можно», – сказал сторож, поводя плечами. Но лишь дошёл до того места, как стоял он на вахте, совсем один, уселся сорокопут на макушку его чабанской шапки и ну плясать, ну смеяться перед своей компанией!