Чтение онлайн

Наладил нам наставник эхолоты, и тут пошла Большая Рыба. Рыба-то была маленькая, мойва, но было ее так много, что мы в четыре дня добрали до полного груза и побежали сдавать свою мойву на транспортный рефрижератор «Василий Суриков». Они пошли на промысел с Кубы, возили туда соленую треску из Мурманска, а теперь собирали мойву у промысловых судов.

Днем мне приснился забавный сон. Будто иду на «Рязани» с тралом через поле и вдруг вижу — впереди железнодорожный переезд. Кричу на рулевого, ругая Гайдука: «Что ж ты, Сергей, не предупредил меня?! Сейчас мы весь трал об рельсы оборвем!»

Менялись картинами с «Кивачом». Их помполит, Леонид Васильевич Буров, пообещал прислать нам фильмы «Белый клык», «Пес Барбос», «Ко мне, Мухтар!». Когда пришла шлюпка, нашему Викторычу передали аккуратно обвязанный картонный ящик, посылка, дескать, от коллеги. Отовсюду слышались шутки, намеки на потребную теперь закуску. Викторыч с великим тщанием развернул у себя в каюте коробку и обнаружил там… симпатичного щенка.

Теперь у нас две собаки. Большой Дик и маленький Джек. Есть еще и крохотная Чапа, но считать ее членом экипажа мы не хотим. У нее слишком привилегированное положение: она спит в одной койке с кокшей — судовой поварихой.

Незадолго до того дня я сняла вечером с полки книгу Шарля Сент-Бёва и прочитала его статью о романе Гюстава Флобера «Мадам Бовари». Задавшись целью раскрыть образ героини, Сент-Бёв подчеркивает, что «ей недостает одной добродетели: она совершенно не способна понять, что главным условием благополучного существования является умение переносить чувство скуки — это смутное ощущение своей обделенности, недоступности другой, лучшей жизни…»

Эти слова неожиданно поразили меня. Подумалось вдруг, что грош цена тем доводам, к которым я прибегала всегда для оправдания своей непримиримости. Сначала сражалась с Волковым, пытаясь отнять у него море, настоящее дело, к которому он был так привязан, и пришла к предательству, чтоб утвердить власть. Но шло время, и женская интуиция забила тревогу. Я ощутила, как замыкается в себе Стас, как проходит постепенно его безудержная влюбленность, бездумная преданность всему тому, что связано со мною. Нет, он оставался рядом, не роптал, не вздыхал завистливо, когда мы приходили с ним в гости к вернувшемуся с моря товарищу… Но я видела, что Стас, может быть и сам не желая этого, возводит вокруг души своей невидимую крепость, и за стенами ее для меня уже не было места.

Конечно, я вовсе не мадам Бовари, смешно искать тут аналогии, и мне скучать по-настоящему не приходилось, у меня было и есть собственное дело, но происходящее со Станиславом испугало меня. Уже не раз и не два приходило осознание своей неправоты в нашем споре с Игорем. Я не жалела о случившемся, с Волковым мне всегда было трудно, мучило ощущение своей вторичности, я ревновала его к морю, к этой немыслимой для семейного человека работе. Как поняла я позднее, дополнительное раздражение приносила и эта монолитность Игорева характера, всякое отсутствие инфантильности, слишком сильное и независимое мужское начало.

А может быть, оно имелось и во мне самой?

Конечно, в Решевском я нашла все то, что тщетно искала у Волкова. Стас нуждался в моей помощи, в его любви было нечто от сыновней привязанности, он искал опеки, а я радовалась этому и поощряла его слабости, развивала их, подсознательно делала ставку на заложенные в нем зачатки безволия. Ведь передо мной всегда был пример неудачного союза с Волковым, союза, который определила народная мудрость поговоркой о двух медведях в одной берлоге.

Но жизнь показала, что мои попытки подавить Решевского до конца, сделать своим дополнением натолкнулись на инстинктивное сопротивление его натуры. Сопротивление это было пассивным. Решевский не Волков… Он продолжал идти рядом со мною и не совершил ни одной попытки взбунтоваться. Стас сделал проще: он изобрел шапку-невидимку и все чаще прибегал к ее помощи. Я знаю, что он находится здесь, поблизости, могу коснуться его рукой, но его и нет здесь одновременно.

На последнем курсе филфака я увлеклась семиотикой, увидела некий фаталический смысл в науке о знаковых системах, принципах, выдвинутых впервые Чарлзом Пирсом. Его утверждение о том, что значение идеи состоит в ее практических последствиях, показалось мне весьма знаменательным для нашего рационального времени. Институтские наставники всерьез поговаривали об аспирантуре, но я предпочла стать женой рыбака, сеющей между его приходами с океана «разумное, доброе, вечное».

Только не вышло из меня ни достойной хранительницы домашнего очага, ни специалиста в области синтактики, семантики и прагматики, увы… Так, школьная учительница невысокого ординара и несостоявшаяся Пенелопа двадцатого века. Посредственная личность.

Но конспекты работ американского логика, основателя философии прагматизма, собственные размышления по поводу его идей зачем-то хранила всю жизнь. Зачем? Как напоминание о несостоявшейся линии жизни, наверное…

Если применить к сложившейся у нас со Стасом ситуации учение о знаках Чарлза Пирса, то это был как раз такой, предусмотренный американским философом случай. По Пирсу, «знак есть нечто А, обозначающее некоторый факт или объект В, для некоторой интерпретирующей мысли С…». Пирс считает, что при коммуникации эмоций знак-изображение и объект могут совпасть. Когда объект реально не существует, сама форма изображения является объектом.

Стас Решевский существовал реально и не существовал вовсе. Он исчез как объект коммуникации моих чувств к нему и продолжал существовать как форма изображения.

И когда обнаружила, что он уходит от меня, я испугалась. Не думаю, чтобы Решевский ушел когда-нибудь в житейском смысле, хотя ничто так часто не губит женщину, как ее самоуверенность. Только его «уход» был еще страшнее физического отсутствия.

Долгими ночами я мучилась в поисках решения. Как удержать Стаса, как сохранить власть над ним… У меня не было больше ни сил, ни времени идти новым путем проб и ошибок. При всей рассудочности своей, тяге к анализу, самокопанью я дорожила Стасом, да у меня и не нашлось бы человека ближе, чем он… Ведь судьба жестоко меня наказала за совершенное предательство: у нас не было с Решевским детей. И оставшуюся жизнь мы должны были прожить друг для друга. Но как в этой оставшейся сохранить Стаса таким, каким был он раньше?

Выход видела только в одном: уговорить его вернуться в море.

Уговорить… Да он, оказывается, все эти годы только и ждал, чтобы я заговорила о море. Вот тебе и власть над мужчиной… Эта его готовность чуть ли не сию же минуту броситься сломя голову на причал больно задела, оскорбила меня, но виду я не показала. Уж если решилась — терпи, голубушка… Теперь у тебя будет все как у жены рыбацкой.

Стас хотел идти в море старпомом, он считал, что отвык от работы на промысле, не имеет права командовать судном после столь долгого пребывания на берегу. Он уже оформил все документы и готовился получить направление на судно, как вдруг объявился Рябов, потащил Решевского к начальству и убедил, что несолидно будет посылать в море старпомом такого заслуженного преподавателя нашей родной мореходки, ведь бывшие ученики его начинают уже выходить из порта капитанами.

Так стал мой Стас рябовским дублером. Говорили, на рейс-два, но вот пошел уже второй год, как он промышляет вдвоем с Рябовым на одном траулере, а собственного судна Решевскому пока не дают. По-моему, он особенно на этом и не настаивал. Убежал от моей опеки в распроклятую свою Атлантику — и был этим доволен…

Ах, как я ненавижу его, это море! Порою оказываюсь в состоянии трезво осмыслить и ребячливость своего неприятия их Мужского Дела, они так и произносят эти слова — с больших букв, и бесцельность собственной враждебности к этому огромному количеству соленой воды. Меня все еще хватает на отвлеченный анализ моего отношения к бытию, в котором все, что связано с морем, выкрашено исключительно голландской сажей. Но существование моря нарушало «правило золотого деления» души. Стоило мне подумать о нем, как мгновенно менялись пропорции необходимого состояния духа.

Поэтому я никогда не могла осознать счастливым собственное житие, ощутить его совершенность. Море искажало «золотое сечение» моей личности, уродовало ее — чем же, если не лютой ненавистью, должна была отвечать ему я?!

…И той ночью мне приснился Волков. Я редко видела его во сне, наверно, потому, что наяву запретила себе вспоминать о нем.

Мне привиделось, будто я превратилась в Волкова. Я знала и абсолютно не удивлялась тому, что веду с промысла траулер «Кальмар», план добычи рыбы выполнен с лихвой, мы прошли уже Датские проливы, идем Балтикой, скоро откроются входные створы в Морской канал, а там четыре-пять часов — и встреча с моей Галкой.