Чтение онлайн

А требования у Николаевской росли. Аппетиты увеличивались. В конце концов она стала брать по восемьдесят рублей. Чтобы набить себе цену, придать солидный вес в глазах «клиентуры», Николаевская выдавала себя за врача, работающего «на одной из кафедр Военно-медицинской академии». На самом же деле никакого отношения к медицине, за исключением того, что она была женой врача, Николаевская не имела. Правда, по ее словам, она окончила в 1932 году акушерский техникум в Новгороде, работала в родильных домах, но никаких документов, подтверждающих это, у нее не было.

Муж Николаевской большей частью пребывал вне дома, так как работал где-то на Крайнем Севере. Он не знал, что жена берет у него из письменного стола чистые бланки, выписывает рецепты и по ним получает в аптеке препараты, которыми пользовалась при производстве абортов. Ничего не знали и две дочери Николаевской — одна из них замужняя, имеющая ребенка, другая — еще школьница-десятиклассница. Николаевская скрывала от семьи не только преступные действия, но и «заработки».

Соседи тоже ничего не знали. Планировка квартиры, где жили Николаевские, была такой, что три комнаты, которые они занимали, были как бы изолированы от остальных. Правда, кое-кто из жильцов обращал внимание, что к Николаевской часто звонят по телефону какие-то женщины. Но мало ли почему они могли звонить, тем более, что Галина Федоровна была человеком общительным, с необычайной легкостью заводившим знакомства, особенно такие, из которых можно извлечь выгоду. В числе ее знакомых были продавщицы, портнихи, парикмахеры, и со всеми из них Николаевская была знакома не просто так, а «на всякий случай», чтобы что-то достать, получить.

Николаевская любила «красивые» вещи. Она приобретала люстры, диваны. Одевалась пестро, крикливо. «Клиенток» встречала в ярком китайском халате с большими цветами, а потом уходила в другую комнату и переодевалась в белый, медицинский. Это действовало на женщин убеждающе, заставляло думать, что она и в самом деле специалист в области гинекологии.

А затем она опускала плотные, темные шторы, которые завела, чтобы из окон расположенного напротив дома ничего не было видно, и строго приказывала: «Только не кричать!..»

Без малого десять лет продолжалась ее преступная деятельность.

— Назвать всех женщин, которым я делала аборты, не могу, так как почти не общалась с ними, — говорила Николаевская на следствии. — Фамилий своих они мне не называли. В общем, всех женщин не помню. Много их было…

Галя М., как мы знаем, после искусственного прерывания беременности, сделанного Николаевской, попала с заражением крови в больницу. Не миновала больничной палаты и Ираида Д., причем это случилось уже во Владимирской области, по пути в деревню, куда она поехала, чтобы провести там отпуск. Попала в больницу и Лира Р. Анастасия К. после аборта долгое время чувствовала себя плохо. Ольга М., которая побывала у Николаевской, больше уже не может иметь детей.

Однако Николаевская ни в чем не хотела признаваться сама. Лишь когда Федосеева сообщала изобличающие ее факты, она говорила со вздохом: «Да, в этом я сознаюсь». А потом опять шли запирательства, сопровождаемые слезами. Вот вам и «несложное» абортное дело!

Николаевскую пришлось арестовать еще во время следствия. Уж слишком очевидной была ее вина.

ЖИВЫЕ МЕРТВЕЦЫ

…Они одеты так же, как и мы, они ходят по улицам, ездят в трамваях и поездах, едят, пьют. И в то же время их жизнь совсем не похожа на нашу. Мы радуемся весеннему солнцу, цветам, смеху детей, а они прячутся от яркого света, жмутся по темным углам, вздрагивая от малейшего шороха, пугаясь обращенного на них взгляда, боясь даже собственной тени.

На такое существование они обрекли себя сами — своими поступками, не совместимыми с нашими понятиями о морали, стремлением жить за счет чужого труда. У них нет совести: она умерла. Нет у них и сердца. Да и сами они — мертвецы, живые мертвецы, путающееся под ногами нормальных людей и подчас еще мешающие им идти прямой дорогой труда и счастья.

С ФАЛЬШИВЫМ ДИПЛОМОМ

Семен Гендлин рос в семье баловнем. Ему все позволялось, даже учиться на «двойки». А между тем нельзя сказать, чтобы отец — Лев Исаакович или мать — Евгения Семеновна были плохим примером сыну. Отец во время Великой Отечественной войны воевал, а когда вернулся в родной город — Харьков, стал начальником цеха на одном из заводов. Мать работала санитарным врачом. Оба были по-настоящему культурными, интеллигентными людьми. Сами они в свое время упорно учились, чтобы получить высшее образование, принести пользу государству и народу, а вот дать правильное воспитание сыну, привить ему вкус к учебе, к труду не сумели. Дело в том, что, испытав в детстве и юности изрядные трудности, они хотели, чтобы у их ребенка зато было «золотое детство».

Еще в раннем возрасте Сеня Гендлин обнаружил склонность к разного рода проделкам. Однажды мама Сени поехала лечиться в Крым, в санаторий. Не прошло и нескольких дней, как, выйдя рано утром в парк, она увидела перед собой… ухмыляющуюся физиономию сына. Сперва она даже глазам не поверила: он ли? Нет, Евгения Семеновна не обозналась: это был Сеня — собственной персоной. Вместо того чтобы пойти в школу, одиннадцатилетний парень взял, без спросу немалую сумму денег, отправился на вокзал, сел в поезд и преспокойно покатил в Крым, полагая, что путешествовать куда более интересно, чем сидеть в школе за партой.

Другому бы за такое самовольство крепко попало, а Семену эта его проделка сошла с рук.

Безнаказанность всегда чревата нехорошими последствиями. Не мудрено, что спустя два года Семен Гендлин вновь пожелал путешествовать. Пока отец и мать были на работе, он взял четырнадцать рублей, прихватил на несколько дней продуктов и скрылся в неизвестном направлении.

Долгое время никаких сведений о беглеце не было. Родители, отчаявшись увидеть когда-нибудь своего любимого сына, не знали, что и подумать. Разные мысли приходили им в голову: убит, утонул, заблудился в лесу… Розыск, объявленный по всей стране, ни к чему не привел. И вдруг через девять месяцев пришло письмо. Сын писал родителям, что жив, здоров, живет в Ташкенте и учится в Горном техникуме.

Адреса он своего не сообщил — то ли по рассеянности, то ли по какой-либо другой причине. Тем не менее Лев Исаакович немедленно выехал в Ташкент. Нашел Горный техникум, но Семен Гендлин в списках его учащихся не значился. Не было никаких данных о нем и в справочном бюро. Значит, опять обманул, решил отец. Случайно в его кармане оказалась фотокарточка сына. Лев Исаакович показал ее в техникуме. Тотчас послышались голоса: «Да ведь это никакой не Семен Гендлин, это Владимир Шалягин. Он учится у нас на первом курсе, живет в детском доме».

С «Владимиром Шалягиным» Лев Исаакович встретился в детском доме. Как и предполагалось, им оказался его Сеня. Представ перед глазами отца, он был несколько ошеломлен — уши его рубиново светились, не то потому, что Семену было стыдно, не то потому, что он ожидал, что теперь-то уж ему не миновать наказания. Но и на этот раз все сошло благополучно. Любящие родители снова простили чадо, даже не пожурили как следует. Отец был без памяти рад, что сынок наконец нашелся. На вопрос, почему он стал Владимиром Шалягиным и даже отчество сменил на «Николаевич», сын ответил, что решил-де начать новую жизнь, без родительской опеки. Приехав в Ташкент, он заявил, что отец его погиб на фронте, а мать умерла, и назвался Шалягиным Владимиром Николаевичем. «Сирота» был направлен в детский дом, а растяпы из местного загса выдали Семену Гендлину документы на имя Шалягина.